Синкуб

— Мужчина, европеоид, приблизительный возраст двадцать — двадцать пять лет, — начала она ровно, отмечая по пунктам. — Телосложение нормостеническое, питание удовлетворительное. Одет: белая рубашка, тёмные брюки, кожаные туфли. В области сердца — повреждение ткани рубашки и обширное кровяное пятно.

Марина аккуратно расстегнула рубашку, обнажая рану. Удар был точным: между рёбрами, с направлением в сердце. След не драки и не паники — работа руки, которая не сомневалась. Такие раны она умела читать.

— На передней поверхности грудной клетки, в четвёртом межреберье слева, на расстоянии двух сантиметров от края грудины, обнаружено колото-резаное ранение с ровными краями, длиной два целых три десятых сантиметра, — продолжала она, измеряя линейкой. — Раневой канал направлен спереди назад, снаружи внутрь, сверху вниз; проникает в полость перикарда и сердечную мышцу.

Её пальцы двигались быстро и уверенно. Она сделала несколько снимков, отметила время, измерила температуру тела, зафиксировала степень трупного окоченения, осмотрела конъюнктиву и слизистые. Данные укладывались в стандартный интервал: смерть наступила шесть — восемь часов назад.

— Предварительная причина смерти — проникающее колото-резаное ранение сердца, повлёкшее массивную кровопотерю и остановку сердечной деятельности, — подытожила Марина. — Для окончательного заключения требуется вскрытие.

Она выключила диктофон и перешла к бумагам. Когда формальности были закрыты, Марина позволила себе взглянуть на лицо внимательнее. В выражении оставалось удивление, будто человек до последнего не понимал, что это происходит с ним. Она видела такое часто: внезапная смерть не оставляла времени на осознание.

Марина перелистала карточку. Графа «личные вещи» была пустой. Ни паспорта, ни телефона — ничего, что помогло бы установить личность. Она потерла переносицу, чувствуя знакомое раздражение. Неопознанные — это лишняя волокита и почти всегда безымянная могила. Где-то, возможно, мать не спит, не понимая, почему сын не вернулся домой.

Закончив предварительные формы, Марина сняла трубку внутреннего телефона и набрала лабораторию. Камера ждала нового обитателя, а утром предстояло вскрытие — после работы криминалистов.

Молодой лаборант, недавний выпускник колледжа, появился через несколько минут. Вместе они переложили тело Ивана на чистую каталку и повезли к холодильным камерам.

— В семнадцатую, — сказала Марина, сверяясь с журналом. — Завтра в девять начну вскрытие.

Лаборант кивнул и покатил каталку к семнадцатому отсеку. Для Марины рабочий день подходил к концу, а для Ивана Сваргина всё закончилось ещё раньше — по крайней мере, так это выглядело.

Ночная смена в морге считалась самой спокойной. Пётр Семёнович, охранник предпенсионного возраста, любил повторять новичкам, что мертвецы — самые тихие соседи. За двадцать лет работы он выработал привычный порядок: обход в начале смены, кружка крепкого чая с бутербродами, серия на планшете, короткий сон в кресле и второй обход под утро.

В эту ночь всё шло по накатанной. Около полуночи Пётр Семёнович проверил двери, убедился, что в здании нет посторонних, и вернулся в свою каморку. На мониторах видеонаблюдения тянулись пустые коридоры и тускло освещённые двери помещений. Он вскрыл термос, налил чаю, уселся в кресло и включил новую серию турецкой мелодрамы. Веки наливались тяжестью, монотонный гул кондиционера усыплял, и охранник провалился в неглубокую дремоту.

Тем временем в секционном зале происходило невозможное. Под холодным светом и в запахе формалина на столе лежало бездыханное тело Ивана Сваргина. Грудь была раскрыта, из раны выступал тёмный сгусток крови. Через несколько минут он начал размягчаться, а края разреза — сходиться. Мышцы соединялись, сосуды снова пропускали кровь. Всё шло с пугающей скоростью, будто кто-то возвращал состояние тела назад.

Бледная и синюшная кожа Ивана наливалась розовым. В сосудах бурлила кровь, затвердевшие после смерти мышцы стали податливыми. Инструменты на столе тихо звякнули, когда тело дёрнулось. В два часа ночи грудная клетка едва заметно поднялась — первый вдох давно молчавших лёгких. Пальцы правой руки вздрогнули и, не понимая зачем, сжали край металлического стола.

Еще два часа спустя Иван резко открыл глаза, будто вынырнул из кошмара. Холодный воздух обжёг лёгкие, и он судорожно втянул его в себя. Сознание возвращалось толчками: скрип лезвий, блеск скальпеля, жар ламп, приглушённый голос патологоанатома: «следующий пациент готов». Он почувствовал под собой жёсткую поверхность; холод металла пробивался сквозь рубашку.

Несколько мгновений Иван лежал, глядя в яркий круг светильника, и пытался собрать память. Концерт. Ночная улица. Тёмный переулок. Нож. Боль, кровь, падение в темноту. Он осторожно провёл ладонью по груди: рубашка была разрезана, но рана почти исчезла, оставив тёплый свежий шрам.

— Что со мной происходит?.. — прошептал он. Голос звучал чужим, сломанным.

Осознание пришло резко: морг, секционный зал, и он здесь числится мёртвым. В ушах зазвенело. Если его найдут живым — начнутся вопросы, иглы, попытки объяснить необъяснимое. Нужно уходить.

Иван поднялся рывком — ноги подогнулись, но он удержался, вцепившись в край стола. Ещё минуту назад тело не слушалось, теперь отзывалось, хоть и тяжело, будто приходило в себя после долгого холода. Он спрыгнул на пол и, шатаясь, пошёл к дверям.

Коридор встретил стерильным, тухло-сладким запахом формалина и хлорки. Иван едва держался: конечности были ватными, в голове стоял туман. В нём вспыхивали и гасли обрывки последних минут. Как он здесь оказался? Почему всё это происходит? И почему он, мёртвый по документам, снова слышит стук собственного сердца — сначала глухой, будто издалека, потом всё отчётливее, пока он не заглушил всё остальное.

В коридоре не было ни души. Холодный линолеум под босыми ступнями казался липким. Иван сделал несколько шагов, прижимая к груди разлохмаченную рубашку, и едва не рухнул. Он ухватился за стену, восстановил равновесие и побрёл дальше. У двери в процедурную — или в комнату для анализов — стояла тележка с инструментами. Скальпель блеснул острым краем. На миг захотелось схватить его для защиты, но пальцы плохо слушались, а в голове стучало одно: сначала выбраться. Потом думать.