Синкуб

Она попыталась открыть глаза, но веки не слушались. Сквозь сомкнутые ресницы пробивался рассеянный свет — чистый и слишком яркий, чтобы не раздражать. Пальцы наконец послушались, и Алевтина с удивлением ощутила гладкую, прохладную поверхность — шёлк или сатин, слишком дорогой и слишком мягкий для больничной койки.

— Она приходит в себя, — произнёс где-то рядом женский голос. Безэмоциональный, отстранённый — голос человека, давно привыкшего к чужим страданиям.

— Отметь время, — ответил мужчина. В спокойном, уверенно ровном баритоне Алевтина безошибочно узнала Ордынцева. — И вызови группу для составления протокола.

С усилием она заставила веки подняться. Мир расплывался, но постепенно собирался в очертания: белые стены, приглушённый свет ламп, медицинское оборудование, утопленное в ниши, словно архитекторы намеренно скрывали истинное назначение комнаты. Помещение напоминало люкс дорогого отеля, а не палату — и только приборы с пульсирующими огоньками и тонкие трубки, тянущиеся к её рукам, выдавали медицинскую суть происходящего.

— Где я? — попыталась спросить Алевтина, но с губ сорвался лишь хриплый шёпот.

Ордынцев вошёл в поле зрения — такой же подтянутый и безупречный, как всегда: серый дорогой костюм, белоснежная рубашка, галстук, точно подобранный к цвету глаз. Он наклонился к ней, внимательно вглядываясь в лицо. В его взгляде не было заботы — только изучающий интерес.

— Ты в безопасности, Аля, — сказал он тем же тоном, каким обычно проводил планёрки. — В одном из наших специализированных учреждений. Как себя чувствуешь?

Она попыталась сосредоточиться на ощущениях. Тело было одновременно лёгким и тяжёлым, каждый нерв звенел от напряжения. В кончиках пальцев чувствовалось странное, непривычное ощущение силы.

— Странно, — выдавила она. — Я… умерла?

Ордынцев улыбнулся — той сдержанной полуулыбкой, которую приберегал для редких случаев, когда собеседник оказывался неожиданно точным.

— Технически — да, — кивнул он без тени сожаления. — Твоё прежнее тело не выдержало процедуры трансформации. Но, как видишь, это не стало проблемой. Напротив — упростило ряд задач.

Алевтина приподнялась на локтях. К её удивлению, тело отозвалось легко, без привычной скованности. В этой податливости было что-то тревожащее — так не двигаются живые. Она поймала отражение в зеркальной дверце шкафа напротив кровати и замерла.

На неё смотрела незнакомка: моложе, с гладкой кожей, более чёткими скулами, тёмными волосами и глазами, в которых горел странный свет. Черты лица напоминали прежние — но словно откорректированные: каждая линия выверена, каждый изъян устранён.

— Это… не я, — произнесла Алевтина, наблюдая, как губы отражения синхронно повторяют её слова.

— Напротив. Это ты. Просто улучшенная версия, — спокойно возразил Ордынцев, присаживаясь на край кровати. В его взгляде была профессиональная гордость человека, демонстрирующего результат работы. — Мы сохранили основу: лицо, комплекцию, характерные черты. И убрали лишнее. Ты — первый образец нового типа. Суккуб.

Слово «суккуб» он произнёс без паузы, почти буднично.

Алевтина хотела рассмеяться — рациональный ум отказывался принимать услышанное, — но горло свело. В памяти всплыли три ночи в Стрептопенинске. Мертвец, приходивший к ней. Чёрное перо с металлическим отливом на подушке. Истощение, нараставшее с каждым разом.

— Это безумие, — выдохнула она. — Ты сошёл с ума.

— Я бы сказал — перестал закрывать глаза, — ровно ответил Ордынцев. — Мы знаем о существах, которые существуют рядом с людьми. О силах, которые можно направлять. И о возможностях, доступных тем, кто не цепляется за удобные иллюзии.

Он прошёлся по комнате, заложив руки за спину — привычный жест, сопровождавший его официальные выступления.

— Суккубы существовали всегда. Женщины, питающиеся жизненной энергией мужчин. Обычно — скрытно, выбирая единичные цели. Куртизанки, фаворитки, любовницы сильных мира сего. Это неэффективно. Медленно. И слишком заметно.

Он остановился у окна. Алевтина только теперь осознала высоту: за стеклом лежала Москва, далёкая и уменьшенная.

— Наш проект — системное решение, — продолжил он. — Новый тип. Публичный. Массовый. Ты будешь получать энергию не от отдельных людей, а от толпы. Вместо охоты — притяжение. Ты будешь на виду.

Алевтина слушала, и внутри нарастал холод. В памяти складывались лица: Тучков с его спокойными объяснениями «традиций», родственники, принявшие происходящее как должное, регистратор ЗАГСа, не моргнувшая ни разу.

— Ты всё знал, — сказала она. Голос был ровным, но за этой ровностью поднималась злость. — Длиннопёров, ритуал, мою смерть. Ты всё спланировал.

Ордынцев улыбнулся снисходительно.

— Не полностью. Длиннопёров умер естественно. Инсульт. Но его род был связан с кланом инкубов. После смерти тело становится проводником. А ты была выбрана не случайно. Каглицкие имеют предрасположенность к трансформации.

— А моя работа в «Росморали»? — спросила Алевтина. — Это тоже было частью схемы?

— Частично, — кивнул он. — Нам нужен был человек с дисциплиной, амбициями и способностью действовать без лишних эмоций. Ты подходила. Но решала не только психология. Род. Биология.

Он снова сел рядом — ближе, чем прежде. Внутри Алевтины что-то отозвалось. Не отвращение. Иное, тёмное, требовательное. Новая часть её сущности распознавала источник.

— Тебе важно понимать, что дальше, — сказал Ордынцев. — Мы создаём новую личность. Певицу. Публичную фигуру. Кумира. Талант — вопрос техники. Голос у тебя всегда был, а остальное компенсируют возможности. Современной сцене этого достаточно.

Алевтина слушала и понимала: всё было выстроено заранее. Не неделями — годами. И она, привыкшая считать себя игроком, оказалась элементом конструкции, в которой для неё отвели строго определённое место.

— Сценическое имя — Аля, — продолжал Ордынцев, разворачивая будущее так, будто читал по готовому тексту. — Коротко. Запоминается. Фамилию слегка подправим: не Каглицкая, а Калицкая — звучит экзотичнее. Биография простая: девушка из глубинки, маленький сибирский город, необычный голос, яркая внешность. Пробилась сама, без связей. Публика любит истории про социальные лифты. Немного таинственности, намёк на тяжёлое прошлое, о котором ты не говоришь, — и образ готов.

— А моя прежняя жизнь? — спросила Алевтина. — Коллеги, родители, знакомые?