Синкуб

Квартира Сваргиных находилась на седьмом этаже типовой панельной многоэтажки в спальном районе Москвы. Три комнаты, в которых умещались жизни трёх человек, выходили окнами на точно такой же дом напротив, создавая ощущение повторяющегося, замкнутого пространства. Здесь Иван провёл детство — обычное, ничем не примечательное, словно составленное из тех же деталей, что и миллионы других жизней: ковры на стенах, серванты с хрустальными рюмками, которые доставали по праздникам.

Отец Ивана, Николай Петрович, работал инженером на авиационном заводе. Невысокий, с залысинами и вечно опущенными плечами, он уходил рано утром и возвращался поздно вечером, принося с собой запах металлической стружки и машинного масла. Говорил он мало — будто за день расходовал весь запас слов.

Мать, Галина Андреевна, медсестра районной поликлиники, тоже не отличалась разговорчивостью. Тонкая, с постоянно усталыми глазами, она передвигалась по квартире почти неслышно, лишь иногда напевая себе под нос, когда думала, что никто не слышит.

В их семье не повышали голос. Разговоры за ужином были короткими и ровными:

— Как дела на работе?

— Нормально.

— А у тебя, Ваня, в школе?

— Тоже нормально.

После нескольких таких реплик включался телевизор, и семья молча смотрела новости или старый советский фильм, уже виденный десятки раз.

Квартира будто застряла на рубеже восьмидесятых и девяностых. В гостиной стоял полированный сервант с хрусталём — фужеры, блюдца, вазочки, доставшиеся от бабушки. Их вынимали лишь по особым случаям; в обычные дни они просто ловили тусклый свет торшера. Рядом стоял телевизор «Рубин» — тяжёлый ящик с маленьким экраном, который отец время от времени «лечил», постукивая по боковой панели, когда изображение начинало плыть.

На стенах висели ковры — один в гостиной, с восточным узором, другой в комнате Ивана, попроще, но тёплый. Под ковром стоял раскладной диван, который каждый вечер превращался в кровать, а утром снова складывался. Рядом — письменный стол с тумбочкой, где хранились школьные учебники, тетради и несколько книг по технике, которые Иван иногда перелистывал перед сном.

В школе он был средним учеником — ни отличником, ни двоечником. Оценки держались между тройками и четвёрками, не скатываясь в провалы и не поднимаясь до грамот. Учителя редко вызывали его к доске, а когда это случалось, часто путали фамилию.

— Свиридов, к доске! — говорила учительница математики, глядя прямо на него.

— Я Сваргин, — тихо поправлял Иван, поднимаясь.

— Да-да, конечно, — рассеянно отзывалась она, уже забыв об ошибке.

На переменах он обычно стоял у окна, наблюдая за одноклассниками. Его не дразнили и не задирали — его просто не замечали, словно он был частью школьной обстановки.

Когда в школе устраивали концерты или тематические вечера, Иван неизменно оказывался в технической бригаде — таскал стулья, проверял микрофоны, включал и выключал свет. На сцену его не звали, да и сам он туда не стремился. Даже на общей фотографии класса его лицо почти всегда оказывалось в последнем ряду, наполовину закрытое чьим-то плечом.

В девятом классе Иван уже знал, что в десятый не пойдёт. Он сидел на кухне с родителями, мял в руках бумажную салфетку и говорил:

— Я решил поступать в ПТУ. На слесаря.

Родители переглянулись. В глазах матери мелькнуло разочарование, но она тут же его спрятала.

— Почему, Ваня? — спросила тихо. — У тебя неплохие оценки, мог бы доучиться, потом в институт…

— Не хочу, — он пожал плечами. — Хочу работать руками. Чтобы результат сразу был — видно и потрогать можно.

Отец медленно кивнул, глядя на свои ладони — шершавые, с въевшейся в кожу грязью, которую не брало никакое мыло.

— Может, и правильно, — сказал он негромко. — Хороший слесарь без работы не останется.

Мать ничего не ответила, только вздохнула и начала убирать со стола. Иван знал: она мечтала увидеть его врачом или учёным. Но, как и со многим в жизни, быстро смирилась.

ПТУ находилось в соседнем районе, и каждое утро Иван добирался туда на двух автобусах. Учёба давалась легко: он быстро освоил основы слесарного дела, научился читать чертежи, работать с инструментами. Мастера хвалили его за аккуратность и точность, но и здесь он оставался незаметным, не выделяясь среди остальных.

На выпускном ему вручили диплом с отличием, но директор училища, произнося поздравительную речь, снова перепутал фамилию, назвав его «товарищем Свиридовым». Иван не стал поправлять — не видел смысла.

Работу он нашёл почти сразу — на том же заводе, где трудился отец. Цех встретил его грохотом станков, запахом металла и масла, спецовками, пропитанными технической грязью. Иван быстро освоился: тихий, исполнительный, он не опаздывал, не спорил с начальством, не брал больничных без нужды. Работа всегда была сделана вовремя, детали подогнаны точно, инструменты разложены в строгом порядке.

Коллеги звали его на обеды и перекуры — без особой симпатии, но и без неприязни. Странным было лишь одно: после разговоров с Иваном люди часто зевали, тёрли глаза и поглядывали на часы.

— Что-то меня в сон клонит, — говорил пожилой слесарь Михалыч, поднимаясь со скамейки в курилке после пятнадцатиминутного разговора с Иваном. — Пойду кофейку глотну.

— Устал что-то, — вторил ему Петя из соседнего цеха, широко зевая после обеда за одним столом со Сваргиным. — Всю ночь не спал. Думал, днём отпустит, а тут ещё хуже стало.

Иван не придавал этому значения: работа у всех тяжёлая, усталость накапливается — при чём тут он?

В цехе работало несколько девушек: контролёр ОТК Лена, нормировщица Света и лаборантка Марина. Сначала они проявляли к Ивану интерес — молодой, спокойный, не пьёт, не курит, руки умелые. Лена даже пыталась флиртовать, всё чаще подходила к его станку с вопросами, но после нескольких разговоров интерес исчез — словно его и не было.

Марина держалась дольше всех. Невысокая, с короткой стрижкой и живыми карими глазами, она работала в лаборатории, проверяя образцы металла на прочность. Иногда приносила Ивану заказы на специальные крепления для испытательных стендов и подолгу объясняла, что именно ей нужно. В отличие от других, она не зевала в его присутствии — только порой тёрла виски, словно от лёгкой головной боли.

Однажды, в конце смены, она подошла и спросила:

— Ваня, ты в кино ходишь?

Иван пожал плечами:

— Редко.