Синкуб

Глава 22. На круги своя

Алевтина проснулась от тишины. Не от звука, не от света, а от отсутствия — того внутреннего гула, который сопровождал её каждый день. Она открыла глаза и уставилась в потолок своей московской квартиры, пытаясь поймать хоть отголосок привычного потока силы. Ничего. Внутри была лишь пустота — глухая, звенящая, невыносимая.

Она сглотнула, и этот простой акт вдруг показался ей странно громким, механическим. Поднесла руку к лицу, растопырив пальцы, и всмотрелась — обычные человеческие пальцы с безупречным маникюром. Раньше от них исходило лёгкое, почти незаметное свечение, видимое только ей, — отблеск внутренней силы, готовой воплотиться в действие. Теперь они были просто пальцами — красивыми, ухоженными, но мертвенно обычными.

Первый приступ паники накрыл её душной волной. Алевтина резко села в постели, отбрасывая шёлковую простыню. Сердце забилось быстрее, дыхание участилось, на лбу выступила испарина — все реакции, которые раньше она могла контролировать одним усилием воли, теперь были неподвластны ей.

Она закрыла глаза, сосредоточилась и мысленно потянулась к источнику силы, который веками пульсировал в центре её существа. Там, где раньше был океан энергии, теперь зияла пустота. Попыталась снова, напрягаясь до боли в висках. Безрезультатно. Лицо исказилось гримасой отчаяния — и эта гримаса тоже была неподконтрольна ей: мускулы просто реагировали на эмоции, как у обычного человека.

— Нет, — прошептала Алевтина, и собственный голос показался чужим — более хриплым, менее мелодичным. В нём больше не было той модуляции, которая заставляла людей застывать на месте.

Она откинула простыню и спустила ноги с кровати. Холод мраморного пола обжёг ступни. Раньше она могла регулировать температуру тела, делая его невосприимчивым к подобным мелочам. Теперь каждое ощущение било по нервам с удвоенной силой.

Алевтина встала, и колени предательски задрожали. Тело казалось необычайно тяжёлым, словно гравитация усилилась в несколько раз. Она сделала несколько неуверенных шагов к зеркалу, держась за стену. Слабость унижала и пугала одновременно. Та, которая могла перемещаться с невероятной скоростью и грацией, теперь едва проходила несколько метров без опоры.

Зеркало во всю стену встретило её безжалостной честностью. Внешне всё оставалось прежним — идеальные черты, безупречная кожа, струящиеся тёмные волосы. Но глаза стали другими. Исчез внутренний свет, мерцание потустороннего, которое всегда отличало её от обычных людей. Теперь это были просто карие глаза — красивые, но человеческие.

Алевтина поднесла пальцы к скулам, провела ими по контуру лица, словно пытаясь нащупать границу, за которой исчезла её истинная сущность. Кожа казалась чувствительнее — каждое прикосновение отдавалось мелкой дрожью. Она оскалила зубы: обычные человеческие, без намёка на клыки, которые иногда проступали в моменты особого напряжения.

— Что произошло со мной? — прошептала она, вцепившись побелевшими пальцами в резную раму зеркала. Зрачки расширились, заполняя радужку. Она попыталась вспомнить вчерашний вечер: вечеринка, потом суматоха, потом — пустота. Между этими точками лежала чёрная дыра. И теперь это ощущение внутренней пустоты, будто кто-то вырвал из неё самую суть. Кто мог сделать такое? Кто обладал подобной силой?

Алевтина отвернулась от зеркала, не в силах больше смотреть на это чужое, слишком человеческое лицо. Взгляд упал на кожаную сумку у кровати — вчера она бросила её туда легко, одним движением пальцев, даже не прикасаясь. Сумка была набита нотами, планшетом, книгами.

Она наклонилась, обхватила ручки и попыталась поднять. Тяжесть оказалась неожиданной. Мышцы, не привыкшие к нагрузке без поддержки сверхъестественной силы, протестующе заныли. Алевтина напряглась, стиснула зубы и всё же оторвала сумку от пола, но тут же покачнулась, едва удержав равновесие.

— Чёрт, — выдохнула она, ставя сумку обратно. Пот выступил на лбу от этого простого действия. Тело работало по-другому, требовало других усилий. Она чувствовала себя младенцем, впервые пытающимся удержать голову.

Алевтина подошла к окну и резким движением отдёрнула штору. Утренний свет ударил по глазам, заставив инстинктивно зажмуриться. Раньше зрение мгновенно адаптировалось к любым изменениям освещения. Теперь потребовалось несколько мучительных секунд, чтобы глаза привыкли. Она распахнула окно, впуская воздух и звуки московского утра.

Шум города обрушился с физической силой. Гудки автомобилей, гул разговоров, скрежет строительной техники, птичьи крики — всё сливалось в оглушительную симфонию. Раньше Алевтина могла отфильтровывать эти звуки, фокусируясь лишь на важных или приятных. Теперь все они обрушивались на беззащитные барабанные перепонки одновременно.

Она отшатнулась от окна, захлопнула его дрожащими руками и прислонилась к стене, пытаясь восстановить дыхание. Паника, временно отступившая, вернулась с новой силой. Алевтина сползла по стене, обхватила колени руками и застыла, раскачиваясь взад-вперёд, как испуганный ребёнок.

— Это невозможно, — шептала она, обращаясь к пустоте. — Я не могу быть… такой. Не могу быть человеком.

Слово «человек» она произнесла с тем особым оттенком отвращения и страха, с которым люди говорят о страшных болезнях или смерти. Для существа, прожившего столетия в сверхъестественном теле, перспектива человеческой жизни — короткой, хрупкой, полной ограничений — казалась хуже самой мучительной казни.

Алевтина сделала ещё одну отчаянную попытку. Она сосредоточилась на вазе, стоящей на прикроватной тумбочке, и попыталась сдвинуть её силой мысли. Раньше это было так же естественно, как дышать. Ваза осталась неподвижной. Она попробовала снова, напрягая все ментальные мускулы, которыми привыкла пользоваться. Ничего. Ваза стояла, словно издеваясь над её бессилием.

В отчаянии Алевтина протянула руку к зеркалу, пытаясь призвать своё отражение выйти из него — один из базовых трюков для существа её породы. Зеркало отразило лишь искажённое страхом лицо, не более того. Она попыталась изменить цвет глаз — самое простое, что могла делать даже неинициированная суккуб. Глаза остались прежними — карими, человеческими, полными слёз.