Страница 21 из 24
Он перевел взгляд на дядю Петю, который в этот момент пытался незаметно почесать спину о край дорогого декоративного столбика. Борис поморщился. Его раздражало присутствие этого алкоголика, но в то же время его забавляло, что именно этот человек — олицетворение бытового хаоса и животной грязи — является «закупщиком» для его изысканных пыток.
— Нам нужно что-то новое, — внезапно произнес Борис Аркадьевич, остановившись перед массивными золочеными дверями выхода. — Эта игра в «слом» становится рутиной. Моральное уничтожение работает только тогда, когда есть сопротивление. Но теперь мне хочется чего-то более... физиологически непредсказуемого.
Иван Иванович мгновенно преобразился, его спина выпрямилась, а голос обрел еще более заговорщический тон.
— Мы понимаем вас, Борис Аркадьевич. Мы понимаем. Вы ищете не просто слома, а трансформации. Возможно, стоит попробовать что-то, что выходит за рамки привычного понимания достоинства? У нас есть несколько новых кандидаток, прибывших из глубинки, чьи представления о морали настолько архаичны, что они даже не осознают, в каком мире оказались.
Борис Аркадьевич не ответил. Он вышел из клуба, вдыхая прохладный московский воздух, который после запаха пота и раздавленной гордости казался ему стерильным. В его голове уже начал выстраиваться план нового эксперимента. Ему больше не нужны были «крепости» из песка или «стержни», которые ломаются с предсказуемым звуком. Теперь его тянуло к чему-то более первобытному, к темным уголкам человеческой психики, где стыд перемешивается с животной потребностью в подчинении.
Тем временем в комнате, где осталась Мария, воцарилась мертвая тишина. Она всё еще лежала на шелковых простынях, глядя в потолок, где лепнина складывалась в причудливые, издевательски красивые узоры. Она пыталась вспомнить молитву, любую, самую простую, но слова казались ей чужими, будто их произносил кто-то другой, в другой жизни. Она чувствовала, как холод постепенно пробирается под кожу, и единственным желанием было просто свернуться калачиком и исчезнуть, слиться с этой белой тканью, стать частью интерьера.
Иван Иванович, вернувшись в комнату через десять минут после ухода клиента, застал Марию в том же состоянии. Он смотрел на неё не с сочувствием, а с профессиональным любопытством, словно оценивая степень износа оборудования. Для него она была всего лишь расходным материалом, который, к сожалению, перестал быть «премиальным» в глазах Бориса Аркадьевича. Сломленная женщина, лишённая своего главного актива — сопротивления, — в этом заведении теряла свою рыночную стоимость.
— Вставайте, Мария. Время — деньги, а вы всё ещё занимаете номер, — сухо произнёс менеджер, даже не пытаясь смягчить тон. — Борис Аркадьевич оставил хороший чаевой, но ваше пребывание здесь теперь стоит дороже, чем вы приносите пользы.
Мария медленно поднялась, её движения были механическими, лишенными всякой грации. Она одевалась в полном молчании, ощущая, как ткань платья, которая раньше казалась ей защитой, теперь просто облегает её пустоту. Когда она вышла в коридор, её встретил дядя Петя. Он стоял, прислонившись к стене, и с аппетитом доедал какой-то сэндвич, размазывая майонез по щеке. Увидев Марию, он широко и бессмысленно улыбнулся, обнажив желтоватые зубы.
— Ну что, милая, всё прошло путём? — прогундосил он, икнув. — Вижу по глазам, что клиент остался доволен. А ты молодец, крепкая оказалась, хоть и хрупкая на вид. Нам такие в деревне нужны — чтоб и в поле пахать, и в постели терпеть.
Мария не ответила. Слова дяди Пети, пропитанные запахом дешевого табака и перегара, пролетали мимо неё, не задевая ничего, кроме поверхности её онемевшего сознания. Она прошла мимо него, едва касаясь пола, словно призрак, который забыли изгнать из этого здания. В её голове всё ещё звучал голос Бориса Аркадьевича, методично перечислявший недостатки её «крепости», и этот голос теперь стал её единственным внутренним компасом.
Иван Иванович наблюдал за её уходом с легким разочарованием. Он уже начал прикидывать, куда перевести Марию — возможно, в сектор для менее требовательных клиентов, где её надломленность могла бы привлечь тех, кто ищет не борьбы, а абсолютного, почти кладбищенского покоя. Однако в этот момент зазвонил его телефон. Это был Борис Аркадьевич.
— Иван, — голос клиента в трубке звучал сухо, с оттенком странного предвкушения. — Мой сегодняшний опыт привел меня к выводу. Мне больше не интересны социальные роли: учительница, верующая, жертва. Я хочу чего-то, что выходит за рамки человеческого достоинства. Я хочу увидеть, как человек превращается в животное не потому, что его заставили, а потому, что он сам этого пожелал. Найдите мне кого-то, кто уже переступил черту. Кто-то, кто не просто согласен на грязь, а кто в ней живет.
Менеджер замер, обдумывая запрос. «Живет в грязи» — это было слишком размыто для элитного борделя, где всё было стерильно и дорого. Но он знал, что у каждого желания есть своя цена и свой способ реализации. Он посмотрел на дядю Петю, который в этот момент пытался вытереть майонез с лица рукавом своего засаленного пиджака. Внезапно в голове Ивана Ивановича возникла безумная, почти абсурдная идея.
Иван Иванович посмотрел на дядю Петю, и в его голове окончательно сложился пазл. Борис Аркадьевич жаждал чего-то первобытного, чего-то, что не имело бы отношения к городской «элитной» грязи, которая на самом деле была лишь аккуратно упакованным продуктом. Ему нужно было настоящее, нефильтрованное ничтожество. Идя на риск, менеджер решил предложить клиенту не просто женщину, а целый сценарий, основанный на полной деградации.
— Петр, — позвал Иван Иванович, и его голос стал холодным и расчетливым. — Вспомни-ка своих знакомых в деревне. Кто там у вас самый... безнадёжный? Только не из тех, кто просто пьет, а из тех, кто давно забыл, что такое стыд. Мне нужна женщина, которая воспринимает себя не как личность, а как скот.
Дядя Петя перестал жевать сэндвич и задумался, глядя в пустоту. В его затуманенном мозгу начали всплывать образы из сибирской глуши: серые избы, запах навоза и люди, чьи души давно выгорели, оставив после себя лишь животные инстинкты. Вдруг он хихикнул, и эта улыбка была по-настоящему жуткой.