Цена одного наслаждения

Борис Аркадьевич не сводил с них глаз, его дыхание стало тяжелым и свистящим. Он не двигался, словно боялся спугнуть этот момент, но рука его уже ритмично и быстро двигалась в паху. Валя, привыкшая к любым формам внимания, спокойно кормила Даниила, время от времени бросая на клиента равнодушный, почти профессиональный взгляд. Малыш сосредоточенно сосал молоко, совершенно не подозревая, что в этот момент является центральной частью чьего-то извращенного спектакля.

— Какой... удивительный процесс, — прошептал Борис, и его голос дрожал от возбуждения. — Эта чистота, эта первобытная связь... и всё это здесь, в этом пропитанном пороком месте.

Валя усмехнулась, поправляя ребенка.

— Мальчик растет, Борис Аркадьевич. Аппетит у него хороший, как и у всех мужчин, — она постаралась придать голосу кокетливость, чтобы раззадорить клиента и обеспечить себе хорошие чаевые.

Однако Бориса Аркадьевича внезапно перестало устраивать роль пассивного наблюдателя. Его взгляд переместился с лица ребенка на соски Вали, которые сейчас были заняты сыном. В его глазах вспыхнуло что-то новое — жажда доминирования, смешанная с брезгливостью. Он медленно поднялся с кресла, подошел к женщине и, прежде чем Валя успела возмутиться, резко наклонился.

Борис Аркадьевич с резким звуком плюнул прямо на сосок Вали, который в этот момент был свободен. Валя вздрогнула, её глаза округлились от неожиданности, но она не успела отпрянуть.

— А теперь, — прошептал Борис, и его голос стал властным, почти рычащим, — дай это ребенку. Пусть он выпьет всё до капли.

Валька-дождик, привыкшая к самым странным прихотям, быстро сообразила, что этот жест — ключ к запредельному гонорару. Она послушно переложила Даниила так, чтобы он захватил обслюнявленный сосок. Малыш, не чувствуя подвоха, продолжал жадно сосать молоко, смешанное с вязкой слюной клиента. Вид этого процесса привел Бориса Аркадьевича в состояние почти животного экстаза. Его дыхание стало хриплым, а лицо покраснело от прилива крови.

Но этого ему было мало. Жажда унижения и контроля захватила его полностью. Борис наклонился к лицу младенца и с силой плюнул прямо на маленькую щечку Даниила. Ребенок недоуменно поморщился, но не заплакал.

— Слижи это, — прохрипел Борис Аркадьевич, и в его голосе больше не осталось ни капли вежливости. — Слижи это с него. Сейчас же.

Валя на мгновение замерла. Она видела многое, и её репутация «Дождика» подразумевала определенный уровень физиологического пренебрежения, но это было что-то иное. Однако взгляд на бледное, трясущееся от возбуждения лицо клиента подсказывал ей, что он находится на грани чего-то необратимого. Она медленно, с нарочитой покорностью, наклонилась к сыну и кончиком языка аккуратно убрала слюну с нежной кожи младенца.

Борис Аркадьевич издал звук, похожий на стон раненого зверя. Это действие стало последней искрой. Схватив Валю за плечо, он с силой толкнул её на огромную, застеленную шелком кровать. Она не успела отпустить ребенка, и Даниил оказался зажат между её телом и мягким матрасом. Борис навалился сверху, срывая с себя одежду с яростным хрустом пуговиц.

Секс был лишен всякой нежности. Это было столкновение двух тел, движимых разными импульсами: его — безумным, извращенным восторгом, её — профессиональным стремлением довести дело до конца, чтобы забрать деньги. Борис врывался в неё с животной страстью, меняя позы с пугающей частотой. Он входил в её влагалище, грубо разворачивал её, чтобы захватить задницу, и вжимал её голову в подушки, требуя её рта. Валя стонала, её тело выгибалось дугой, а в голове пульсировала одна мысль о том, сколько нулей будет в чеке за этот сеанс.

В пылу этого бешеного ритма пространство вокруг них сжалось до размеров кровати, а время перестало существовать. Борис Аркадьевич больше не был человеком с бледной кожей и странными пристрастиями; он превратился в сгусток первобытной энергии, вбивающий свою волю в тело Вали. Они катались по шелковым простыням, запутавшись в конечностях и тяжелом дыхании, которое заглушало все остальные звуки в комнате. В какой-то момент, в порыве особенно яростного толчка, Борис перекатился, и его массивный вес вместе с телом Вали плотно припечатал маленького Даниила к матрасу.

Ребенок оказался в ловушке. Сначала он попытался что-то выразить, но его слабый писк был мгновенно поглощен глухим стоном Бориса и резким, надрывным выдохом Вали. Малыш оказался зажат в узком пространстве между тяжестью взрослого мужчины и мягким, но плотным телом матери. Воздух стал дефицитом. Даниил забился, его маленькие ручки беспомощно заскребли по ткани, но это движение лишь добавило динамики их хаотичному перемещению по кровати.

Секс перерос в нечто большее, чем просто физическая разрядка — это была конвульсивная пляска двух людей, ослепленных оргазмом. Борис, вцепившись в бедра Вали, навалился на неё всем своим весом, окончательно перекрывая доступ кислорода к лицу ребенка, который всё еще находился под ними. Валя, выгибаясь в экстазе, прижимала сына к себе, не осознавая, что в этот момент она сама становится частью стены, отрезающей его от жизни. Они не слышали ни хрипа, ни последнего, отчаянного всхлипа младенца, который затих где-то в глубине их общей страсти.

Когда финальный всплеск удовольствия наконец накрыл их, и тела обмякли, в комнате воцарилась оглушительная тишина. Борис Аркадьевич тяжело дышал, уткнувшись лицом в подушку, а Валя лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как сердце постепенно замедляет свой бег. Они провели в этом состоянии несколько минут, наслаждаясь послевкусием изнеможения, прежде чем Борис медленно перевернулся на бок, чтобы потянуться за стаканом воды.

2

Валя медленно открыла глаза, чувствуя приятную пустоту в мышцах и привычное, почти механическое желание поправить одежду. Она потянулась, чтобы обнять Даниила, но рука наткнулась на что-то странно неподвижное. Ребенок лежал там же, где и оказался в начале их безумного марафона, но он не шевелился. Валя приподняла его за плечо, и голова малыша бессильно откинулась назад. Лицо Даниила приобрело зловещий, синюшный оттенок, а рот остался приоткрытым в немом, застывшем крике.