Страница 18 из 24
— В этом и заключается трагедия потребления, Борис Аркадьевич, — с мягкой улыбкой ответил Иван Иванович, понимая, что клиент снова находится в фазе экзистенциального голода. — Вещи, которые ломаются слишком легко, теряют свою ценность в тот самый миг, когда трещина становится явной. Нам нужен материал с более высоким пределом прочности.
Они медленно шли по длинным, застеленным тяжелым бархатом коридорам клуба, где запах дорогих духов смешивался с едва уловимым ароматом застоявшегося страха. Борис шел, задумчиво разглядывая свои ногти, на которых еще остались следы от царапин Ксении. Эти отметины не вызывали у него ни злости, ни сочувствия — лишь легкое недоумение от того, насколько быстро человеческое существо превращается из «личности» в «реакцию».
В дверях ждал дядя Петя. За последние месяцы он заметно примелькался в клубе; его засаленный пиджак и специфический запах перегара, который не мог скрыть даже самый дорогой одеколон, стали частью интерьера. Он стоял, привалившись к стене, и с какой-то животной внимательностью наблюдал за Борисом. Петя был единственным, кто видел в этих процессах не «деконструкцию», а простое, почти сельское забивание скота, и эта примитивность делала его незаменимым посредником между миром высокого глянца и грязной реальностью.
— Ну что, шеф, — прохрипел дядя Петя, — Ксюша-то как? Совсем в щепки?
Борис Аркадьевич остановился и посмотрел на дядю Петю с легким отвращением, которое, впрочем, было частью их привычного взаимодействия. Этот человек был для него чем-то вроде санитара в операционной: необходимым, но вызывающим брезгливость элементом, который убирает за хирургом кровавые обрезки.
— В щепки, Петр. Совершенно в щепки, — ответил Борис, и в его голосе прозвучала нотка разочарования. — Но теперь она просто мусор. А мусор не вызывает аппетита.
Иван Иванович, почувствовав, что клиент находится в критической точке между насыщением и новой жаждой, быстро вмешался. Он знал, что если Борис сейчас уйдет в состоянии этой серой скуки, он может не вернуться. Ему нужно было предложить что-то, что не просто «сломается», а будет сопротивляться на каком-то совершенно ином, недоступном для Елены или Ксении уровне.
— Борис Аркадьевич, позвольте мне предложить вам кое-что особенное, — вкрадчиво произнес менеджер, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Мы как раз получили сведения о женщине, которая считает себя выше любой системы. Она не просто горда, она обладает своего рода религиозным фанатизмом в отношении своей чистоты и неприкосновенности. Она никогда не была в подобных заведениях. Это не просто «высокое происхождение», это — убеждение, которое она считает истиной в последней инстанции.
Борис Аркадьевич на мгновение замер, и в его глазах впервые за вечер вспыхнул настоящий, хищный интерес. Религиозный фанатизм, чистота, убежденность — это были слова, которые вызывали в нем почти физический зуд. Если Елена была хрупким стеклом, а Ксения — сложной структурой, то женщина с идейным стержнем была для него настоящим вызовом. Ему хотелось почувствовать, как эта «истина в последней инстанции» трещит под давлением его воли, как святая уверенность сменяется животным отчаянием.
— Убеждение, значит? — переспросил Борис, и его голос стал опасно тихим. — Это звучит как обещание долгого и мучительного процесса. Надеюсь, её «чистота» не окажется просто прикрытием для отсутствия воображения.
Иван Иванович понимающе кивнул, его лицо выражало крайнюю степень уверенности в качестве предлагаемого «товара». Он знал, что такая добыча требует особого подхода: её нельзя было просто купить или заманить, её нужно было вырвать из привычной среды, создав ситуацию, в которой её убеждения стали бы её же ловушкой.
— О, поверьте, Борис Аркадьевич, она искренна до мозга костей, — заверил менеджер. — Она считает, что её тело — это храм. И именно поэтому будет так поэтично увидеть, как этот храм будет осквернен вами. Мы уже начали подготовительную работу. Она находится в состоянии легкого замешательства, не понимая, как оказалась в нашем мире, но её гордость всё ещё заставляет её смотреть на нас как на демонов.
7
Борис Аркадьевич не стал ждать следующего визита. Он потребовал, чтобы «храм» был представлен ему немедленно, в обстановке, которая максимально подчеркивала бы контраст между её убеждениями и реальностью этого места. Иван Иванович, понимая, что клиент находится в состоянии высокого возбуждения, распорядился подготовить одну из самых уединенный комнат клуба — ту, что была обставлена с подчеркнутой, почти издевательской роскошью: белые шелка, тяжелые золоченые рамы и запах лилий, который в сочетании с сыростью подвала создавал атмосферу похоронного бюро для живых.
Женщину звали Мария. Ей было тридцать два, и она действительно была воплощением той идейной чистоты, о которой говорил менеджер. Она попала в клуб не через объявление о работе, а через серию трагических случайностей и долговых обязательств её родственников, которые были цинично «перепроданы» Ивану Ивановичу. Когда её ввели в комнату, она не была раздета или унижена физически; на ней было строгое темно-синее платье, закрывающее всё, кроме кистей рук и лица. Но её взгляд — прямой, полный искреннего ужаса и одновременно свысока смотрящего сострадания к «грешникам» — мгновенно ударил Бориса в самое сердце.
Борис Аркадьевич не стал подходить к ней сразу. Он сел в глубокое кресло, закинув ногу на ногу, и несколько минут просто изучал её. Мария стояла посреди комнаты, сжимая руки в замок, и её губы едва заметно дрожали, но она не отводила глаз. Она не пыталась умолять о пощаде или торговаться; она смотрела на него как на пациента с неизлечимой болезнью души. Это молчание, эта тихая, почти святая уверенность в своей моральной победе над ним, привела Бориса в восторг.
— Вы считаете, что ваша чистота — это ваш щит, Мария? — тихо спросил он, и в его голосе зазвучала та самая опасная, вкрадчивая нежность. — Вы полагаете, что, сохраняя внутреннюю дистанцию, вы остаетесь неприкосновенной, даже находясь в этом доме?
Мария не ответила сразу. Она медленно перевела взгляд с его лица на роскошный интерьер комнаты, который в её глазах выглядел не как признак богатства, а как декорации к адскому кругу. В её молчании не было забитости — только глубокое, почти физически ощутимое убеждение в том, что всё происходящее является лишь временным испытанием её веры. Эта тишина, в которой она словно воздвигала вокруг себя невидимую стену, заставила Бориса Аркадьевича медленно подняться с кресла.