Страница 10 из 24
Иван Иванович слегка улыбнулся, и эта улыбка была похожа на разрез скальпеля. Он уже видел всю картину: как эта надменная, утонченная натура будет медленно, слой за слоем, терять свою человеческую оболочку под взглядом Бориса. Это была не просто услуга, а настоящий перформанс по уничтожению личности, за который клиент был готов платить любые деньги.
— Подготовь её, Петя. Но без фанатизма. Не смей её ломать до приезда клиента. Нам нужно, чтобы она сохранила этот свой «педагогический» пафос до самого последнего момента. Пусть она считает, что всё ещё владеет ситуацией, даже когда окажется в той комнате.
Петя, пошатываясь, отправился в сторону жилого блока, где содержали новичков. Он нашёл её в небольшой комнате с белыми стенами. Женщина, которую звали Елена, сидела на краю кровати с идеально прямой спиной, скрестив руки на груди. В её глазах всё ещё горел холодный огонь презрения, который так раздражал персонал и так возбуждал бы любого извращенца с подходящим бюджетом. Она посмотрела на дядю Петю с таким искренним отвращением, что тот почти почувствовал физический толчок в грудь.
— Собирайся, профессорша, — Петя облокотился о дверной косяк, обдав комнату густым запахом перегара и дешевого табака. — У нас для тебя особый заказ. Клиент ценит... интеллект и выправку. Говорится, что ты до сих пор считаешь нас недочеловеками. Так вот, иди и докажи ему это лично.
Елена медленно подняла взгляд. В её глазах не было страха, только глубокая, выморочная усталость, смешанная с брезгливостью. Она не привыкла к такому обращению, но за неделю в этом месте её гордость стала единственным щитом, который отделял её от полного распада. Она встала, поправляя помятый шелковый халат, который выглядел здесь чужеродным артефактом из другой, давно утраченной жизни.
— В чем заключается «особый заказ»? — её голос звучал сухо и чисто, как звук надломленного льда. — Очередное упражнение в унижении или вы хотите, чтобы я процитировала вам Баха, пока вы будете пытаться вспомнить, как пользоваться вилкой?
Петя хмыкнул, едва сдерживая смешок. Его забавляло это высокомерие; оно было таким хрупким, что хотелось немедленно его раздавить. Но приказ Ивана Ивановича был строгим: сохранить её «пафос». Он аккуратно, почти заботливо, подтолкнул её в сторону коридора.
— Просто будь собой, дорогая. Будь максимально собой. Твоё презрение — это главный товар в сегодняшнем меню.
Елена шла по коридору, чувствуя, как холодный кафель просачивается сквозь тонкую подошву её тапочек. Она намеренно игнорировала присутствие охранников, глядя прямо перед собой, словно передвигалась по пустому залу консерватории. В её сознании всё еще звучали отголоски последнего урока, который она успела дать перед тем, как долговые расписки и предательство близких заставили её спуститься в этот бетонный ад. Она пыталась превратить своё тело в абстракцию, в объект, который временно арендуется этим заведением, чтобы сохранить хотя бы крохотный островок своего «я».
Иван Иванович ждал её у входа в «операционную», которая теперь была переоборудована под новый запрос. Стерильная белизна сменилась на тяжёлые кожаные кресла, приглушённый свет и запах старого вина, который, как выяснилось, был частью дорогостоящего ароматического набора. Менеджер окинул Елену оценивающим взглядом, задержавшись на её подтянутом силуэте и холодном, почти мертвенном выражении лица.
— Безупречно, — прошептал Иван Иванович. — Сохраните этот взгляд, Елена. Пожалуйста. Борис Аркадьевич очень ценит аутентичность. Не пытайтесь быть «удобной». Ваша задача — быть максимально недоступной, даже находясь в полной власти клиента.
Елена ничего не ответила. Она лишь слегка приподняла бровь, выражая крайнюю степень скуки. Для неё этот разговор был частью общего абсурда, в котором она оказалась. Её завели в комнату и оставили одну. Она встала в центре, не касаясь мебели, чувствуя, как тишина вокруг неё становится плотной, почти осязаемой. Она знала, что сейчас дверь откроется и войдёт человек, который купил право видеть её падение.
Когда дверь открылась, Борис Аркадьевич вошел не спеша, словно заходил в галерею для осмотра нового экспоната. Он был одет в безупречный костюм, который теперь казался ироничным контрастом к той жестокости, что жила в его глазах. Он не стал здороваться. Он просто остановился в нескольких шагах от Елены, медленно обходя её по кругу, вдыхая аромат её недоумения и затаенного отвращения.
— Значит, преподаватель, — произнес он, и в его голосе прозвучала почти отеческая насмешливость. — Музыка, гармония, высокие идеалы. Скажите, Елена, какая часть вашего тела сейчас больше всего жаждет избавления от этого пафоса?
Елена не отвела взгляда. Она смотрела на него как на досадное насекомое, которое случайно залетело в чистую комнату. Её спина оставалась прямой, а подбородок чуть приподнятым. Она понимала, что её гордость — это единственное, что сейчас имеет ценность для этого человека, и именно поэтому она использовала её как оружие, стараясь сделать своё презрение максимально осязаемым.
— Моё тело находится здесь по договору, — ответила она ровным, академическим тоном. — Но моя личность, Борис Аркадьевич, всё ещё находится в недосягаемости для вашего кошелька.
Борис Аркадьевич на мгновение замер, и на его лице отразилось нечто похожее на искренний восторг. Эта фраза — холодная, выверенная и абсолютно бесполезная в данных обстоятельствах — была именно тем «ирритантом», который он искал. Он медленно сократил дистанцию, пока их разделяло всего несколько сантиметров. Он не касался её, но его дыхание, пахнущее дорогим табаком и чем-то металлическим, коснулось её щеки.
— «Недосягаемость», — прошептал он, пробуя слово на вкус. — Как поэтично. Но давайте будем честны, Елена: ваша личность сейчас является лишь приправой к основному блюду. Вы думаете, что ваша гордость — это крепость, но на самом деле это всего лишь тонкая стеклянная перегородка. И мне не терпится услышать звук, с которым она разобьется.
Он резко, без предупреждения, схватил её за подбородок, сжимая пальцы с силой, которая граничила с физической болью. Елена не вскрикнула, но её дыхание сбилось. Борис заставил её смотреть прямо в его глаза, в которых сейчас плясали искры почти детского любопытства. Его возбуждение возвращалось, но теперь оно было иным — не животным, как в случае с Валей-дождик, а интеллектуальным, садистским.