Страница 188 из 370
Должен сказать, что активно работала и пропаганда врага. На нашем аэродроме мы постоянно находили листовки, призывающие убивать жидов, командиров, комиссаров и переходить на сторону врага. Немецкое радио захлебывалось передачами на русском языке под бравурные марши с комментариями военных обозревателей, сводившимися к тому, что наше дело — табак. Конечно, немцы сильно преувеличивали свои успехи, но многое было и правдой. Впрочем, ничто так не страдает на войне, как правда. Каждый командир, желая блеснуть перед другими своими боевыми успехами, превращается в неудержимого лгуна. Этим грешили как наши, так и немцы. Особенно злило нас в передачах немецких радиостанций утверждение, что вся авиация Юго-Западного фронта полностью уничтожена. Да, примерно половина из 1900 самолетов разных марок, имевшихся на Украине: истребителей, бомбардировщиков, штурмовиков и разведчиков были потеряны в первые дни войны на приграничных аэродромах. Но ведь мы, уцелевшие, давали с левого берега Днепра немцам хорошего перца.
С каждым днем боевая нагрузка на летчика нарастала. Вместо двух, положенных по Боевому Уставу ВВС, вылетов в день, мы делали до пяти. Пять раз в день каждый из нас ставил свою жизнь на карту. Нервное напряжение достигало предела. Думаю, что я выдерживал, благодаря закалке, полученной с детства, кубанскому солнцу, хлебу и молоку. Так же, как под Сталинградом, в воздушных боях с истребителями противника, меня спасала привычка вертеть головой, приобретенная еще в пастушеском детстве: все поглядывал, где мои коровы. Наши летчики изнемогали, техники не успевали произвести заправку боекомплекта на самолетах, как перед эскадрильей ставились новые задачи.
К 20 июля 1941 года противник накопил силы и прорвал линию нашей обороны на рубеже Теремок-Жуляны, захватив район Голосеевского леса и Ветеринарный Институт. Артиллерия немцев с ближней дистанции обстреливала мосты через Днепр и сам город. На западной окраине дела обстояли получше. Наши войска зацепились за глубокие овраги и не отступали ни на шаг. Вскоре здесь заняла позиции вновь организованная 37-я наземная армия под командованием уже упоминавшегося мною, будущего предателя, главнокомандующего РОА генерала Власова, знакомого мне по Китаю, и обстановка окончательно стабилизировалась — немцы не могли здесь пройти до самого конца обороны Киева. Власов организовал оборону умело и нам с воздуха было видно, как атакующие немцы оставляют перед нашими позициями множество трупов.
29 июля к вечеру нашей эскадрильей был получен боевой приказ наутро нанести удар по артиллерии противника, которая обстреливает Киев с северной опушки Боярского леса. Была моя очередь вести эскадрилью на боевое задание. Не стану преувеличивать свои заслуги, но далеко не все комиссары вылетали в бой. Было много нажимавших на политическую агитацию в землянках, и им было не стыдно. Зато к этому времени ко мне уже прочно прилипло: «наш боевой комиссар». В той обстановке это было больше любых орденов.
Ранним утром мы вылетели на опасное задание: с пикирования бомбить артиллерию противника. В предрассветной мгле и при небольшом дождике с аэродрома стартовали: я, Бубнов, Берая, Курприянчик, Деркач, Полянский, Фадеев и Чернецов. Когда мы поднялись с Броварского аэродрома, то наверху посветлело, а внизу еще лежала темнота, в которой прекрасно были видны выстрелы немецкой артиллерии вокруг Киева. Из стволов вырывалось длинное рыжее пламя. Снаряды падали на Жулянский аэродром, где проходили позиции наших войск, по Посту Волынскому, поднимали огромные водяные столбы, падая в Днепр в районе мостов.
На наших самолетах были подвешены по две бомбы ФАБ-50, а каждый пулемет был заряжен 480 патронами. Ориентируясь на орудийные выстрелы, я вывел группу в район опушки Боярского леса, откуда и подал команду, накренив «Чайку» вправо, что означало перестроение группы в правый пеленг и подготовку к атаке. Ребята действовали четко: быстро перестроились, выдерживая дистанцию и интервал. Зайдя с запада, я перевел свой самолет с левого разворота в крутое пикирование на батарею противника. Высота начала пикирования 1500 метров, бомбометание с полукилометра и через двести метров вывод машины из пикирования. Крепления крыльев завыли и наши самолеты, как летающие балалайки несущиеся с крутой горы, запели расчалками, устремляясь к земле. Выходя из пикирования, я посмотрел на землю, где расцветал огнем сильный взрыв. Вероятно, бомба угодила в склад боеприпасов. Во время следующих заходов мы обстреливали артиллерийские позиции из пулеметов. На пятом заходе я увидел, как один наш истребитель на низкой высоте обстреливает из своих пулеметов солдат противника, которые выбегали из Боярского леса и рассыпались по полю, как тараканы из кубла, куда плеснули кипятком. Я сразу понял, что за пехотинцами врага, над самой землей, гоняется Влас Куприянчик. Его пулеметы уже уложили человек пять или шесть. С земли нарастал пулеметный и автоматный огонь по нашим самолетам. На шестом заходе для атаки я увидел, как один наш самолет, плавно выходя из атаки, вдруг резко взял угол набора высоты и «свечой» взмыл вверх. На высоте примерно 400 метров, он свалился в левый крен, а потом, перейдя в отвесное пикирование, врезался в землю. На месте падения высоко в воздух поднялся огненный шар.
Эта боевая потеря резанула по сердцу. Когда я вывел эскадрилью с поля боя и повел на свой аэродром, по почерку полета летчиков сразу определил, что мы потеряли Власа Куприянчика: смелого, дерзкого парня, человека из храброго десятка. Так и не сумел я уговорить Власа быть поосторожнее. Наши перепалки порой доходили до его намеков, что, мол, комиссар трусит. А я был просто постарше его возрастом, имел китайский боевой опыт, который спасал меня всю войну, и чувствовал, что эта война будет долгой, и горячиться, воюя с немцем — дело бесполезное. Влас Куприянчик был нашей третьей боевой потерей с начала войны. Он был родом из Белоруссии. Перед самой войной Влас женился и у него родился сынишка.
Вокруг Киева немцы сосредотачивали все больше артиллерии разного калибра, и нашим войскам все труднее было удерживать позиции. Западая техника и организация явно брали верх над восточными доблестями: безмолвной покорностью и самоотречением. В очередной раз восточный путь, путь несвободы, как во времена Ивана Грозного, так и теперь, во времена Сталина, завел Россию в тупик. Борьба с дикостью при помощи варварства вновь не принесла устойчивых результатов.