Долина слез

Дуна вскрикнула, но выгнулась дугой вверх, превозмогая боль и глубже запихивая свою грудь ему в рот. Выпустив его с влажным хлопком, Катал слизнул алые капли, слегка стекавшие по груди Дуны, затем прикусил собственную щеку, пока вкус меди не коснулся его языка.

Он ущипнул ее за щеки. — Откройся. — Затем сплюнул свою кровь в ее приоткрытый рот. — Проглоти то, что дал тебе твой Бог, порочная малышка. — Он наблюдал, как подрагивает ее горло, чувство спокойствия овладело им, прежде чем безумие вернулось снова, и он снова погрузился в нее, посасывая и дразня.

Ароматы меда, вишни и свежих лимонов поразили его рецепторы, когда пьянящий вкус эссенции Дуны заполнил рот. Когда он сосал ее сосок, поглощая ее жизненную силу, как жадный ублюдок, которым он и был.

Он нуждался в ней всей.

Каждой частичке своей прекрасной пары. Текущей по его венам, смешивающейся с его собственной сущностью и привязывающей ее к нему всеми мыслимыми способами.

Безумию, которое она вызывала в нем, не было предела. Не было черты, которую он не переступил бы, чтобы сделать ее полностью своей.

Приковать ее к себе на всю вечность.

И это было именно то, что он намеревался сделать.

После этого пути назад не будет. Нет места для раздумий. Но Катал уже некоторое время отчаянно хотел, чтобы они сделали этот последний оставшийся шаг, и его и без того болезненно твердый член дернулся в штанах при мысли о том, что Дуна будет принадлежать только ему.

Навсегда.

Сердце бешено колотилось в груди, Катал перешел к другому соску Дуны, дразня и посасывая, пока снова не прикусил и не покрыл порезы своей кровью, жадно наслаждаясь ею, пока на ее атласной коже не осталось ни единого красного пятнышка.

Разминая ее плоть, пощипывая и перекатывая соски, он провел языком дорожку вниз по ее телу, проводя своим умелым языком вниз по животу, опускаясь к пупку, прежде чем остановиться на вершине бедер.

— Приподними бедра для меня, милая, — приказал он, не узнавая собственного голоса и густой похоти, окутывающей его. Он сорвал с себя одежду, предоставив себе свободный доступ к самым интимным частям тела Дуны.

— Катал, пожалуйста… — донесся до нее его сладкий голос, умоляющий и доводящий его возбуждение до невыносимых высот.

Он обхватил ее колени, отводя их полностью назад, пока они не оказались рядом с ней и на уровне ее головы. Это положение открывало ее невероятно широко и полностью обнажало его голодному взгляду. Он с трудом сдерживал желание, наблюдая, как толстый слой восхитительного крема хлынул из ее зияющей киски вниз по заднице, оставляя месиво на песке под ней.

Нет, так не пойдет.

Его тени скользнули под нее, образуя черное покрывало, которое не только впитывало ее соки и, следовательно, наполняло ими

его

, но и защищало ее нежную кожу от абразивных песчинок.

Катал уткнулся носом в ее влажный центр, вдыхая ее женский аромат и пьянящий запах ее возбуждения, отчего его охватило дикое и отчаянное желание погрузиться глубоко в ее тепло. Чувствовать, как ее стены сжимаются вокруг него, когда она кончает в оргазмическом блаженстве.

Сегодня вечером он будет трахать ее долго и жестко под открытым небом, чтобы все небеса были свидетелями их совокупления. Пока ее крики не достигнут самых звезд и самих богов.

— Никто и никогда не заберет тебя у меня, Дуна. Даже ты сама. Я запрещаю это.

Не в силах сопротивляться, его умелый язык вытянулся, и он лизнул Дуну. Долго. Медленно. Восхитительно. Грязно. Одним долгим движением, покрывающим всю ее киску. От ее задницы, через ее влажное отверстие, до ее клитора, наслаждаясь ею, пока вкус его пары наполнял его рот, снова и снова, пока она вырывалась из его рук.

Застонав от сенсорной перегрузки, когда его болезненно твердый член потек по гребаным штанам, Катал быстро подскочил, не теряя больше времени, и снял с себя одежду, пока не оказался полностью обнаженным перед ней.

Его впечатляющее тело излучало силу и обещание того, что должно произойти. Зверя, затаившегося в засаде, готового проглотить свою жертву. Его тяжелый член был высоко поднят и эрегирован, сердито истекая постоянным потоком теплой спермы при виде его распутной богини, распростертой, возбужденной и готовой для него.

Никакой прелюдии не будет.

На этот раз никакого лизания или посасывания.

Только грубый, первобытный трах.

Как брачный ритуал, которого требуют боги.

Но сначала… Он встал на колени между ее ног и, наклонившись, укусил внутреннюю поверхность бедра.

— Катал!

Густая жидкость потекла из следов от его зубов, и он прижал к ним обе ладони, окрашивая кожу в темно-красный цвет. Он сжал свой толстый член в кулаке, лениво поглаживая его обеими руками от основания до кончика и тщательно втирая в него ее кровь.

Полуприкрыв глаза, Дуна наблюдала за ним, ее грудь быстро вздымалась, когда его тени прижимали ее к земле и растекались. Делая ее совершенно беспомощной и находящейся в его власти, чтобы творить с ней все, что он захочет.

Взяв свой пульсирующий член в руку и потянув кожу над ее клитором, он обнажил его, ударяя по набухшему бугорку головкой снова и снова. Вытягивая стоны и хныканье из своей пары, когда с каждым новым сильным прикосновением к ее плоти из нее вытекало все больше жидкости.

— Вот и все, красавица, — пробормотал он, не сводя глаз с ее тугой влажной дырочки, которая сокращалась каждый раз, когда он касался ее клитора. — Сожми эту киску для меня.

Схватив ее сзади за бедра, Катал поднес свой член к ее входу и, шипя, наблюдал, как плачущая мертвенно-бледная головка раздвинула губки ее киски и исчезла внутри нее.

Жадная киска Дуны растянулась вокруг его толстого ствола, когда он медленно, дюйм за дюймом, проник по самую рукоятку, затем так же медленно вышел обратно и обнажил свой покрытый скользкой смазкой член.

Она стонала и мяукала, тяжело дыша с каждым извилистым погружением в ее центр, извиваясь и пытаясь заглотить его член глубже, в то время как его тени удерживали ее сложенной пополам и на месте. — Пожалуйста, Катал. Пожалуйста…

Ее стенки облегали его член, как идеальная перчатка, сжимая его, когда из нее хлынуло еще больше жидкости возбуждения. Он низко зарычал от восхитительного ощущения, его ноющий член трещал по швам от того, каким твердым он был.