Страница 88 из 2588
После, вспоминая ту ночь, Марк часто думал о том, правильно ли он понял тогда взгляд своего короля, был ли это безмолвный приказ или всего лишь случайный взгляд, в котором отразилось смущение от столь жестокого пожелания. Пожалел ли Арман о том, что его слова привели к смерти де Лианкура, а руки его юного оруженосца обагрились кровью? Впрочем, Арману лучше, чем кому-либо другому, было известно, что Марк слишком рано научился убивать, и лишь потому ему удалось дожить до встречи с юным дофином, спасшим его от нищеты и, может, от виселицы, и потому убийство негодяя вряд ли повергло его душу в бездну более мрачную, чем та, где она к тому времени находилась. К тому же Арман уже тогда умел принимать жёсткие решения.
И всё же теперь, сидя у камина, он думал, что мог тогда ошибиться, и тот взгляд Армана вовсе не был приговором де Лианкуру, а, значит, всю ответственность за случившеесяон должен был принять на себя. И он был готов к этому, когда наутро снова явился маркиз Арден и доложил, что кавалера де Лианкура нашли в сточной канаве с перерезанным горлом. Потом были рыдания несчастной леди Евлалии и яростные проклятия коннетабля, требовавшего найти убийцу его сына и предать его самой жестокой казни, но король, посочувствовав обоим, оставил это дело без последствий. Цепь и кошелёк убитого кавалера навеки канули в глубинах городского рва, его смерть списали на неведомого ночного грабителя, а ужасные убийства девушек, наконец, прекратились. Уже это само по себе служило Марку оправданием его поступка, но всё равно при воспоминании о той ночи ему становилось не по себе, и он сам не понимал, почему.
Арман ни словом больше не обмолвился об этом происшествии, леди Евлалия скоро утешилась в объятиях молодого капитана дворцовой охраны, а маркиз де Лианкур спустя какое-то время прекратил попытки отыскать убийцу Робера. А потом началась война, в ходе которой явил свой гений и был произведён в маршалы маркиз Беренгар, ему Арман доверил общее руководство кампанией. Не стерпев, что его обошли, старый коннетабль, оскорблённый в лучших чувствах, не пожелал служить под началом выскочки-северянина и покинул армию и Сен-Марко уже навсегда.
Все эти годы ничто не напоминало Марку о той трагической ночи, но эта гроза, бесконечный гром, рокочущий над городом, и гулкий шум воды, низвергающейся с небес, снова вызвали из небытия былых призраков, и Марк снова вспомнил красавца Робера, вечно презрительно кривившего губы, и его отца, грозно смотревшего из-под своих косматых бровей.
В прихожей хлопнула дверь, и Марк отвлёкся от своих мыслей. Настороженно прислушавшись, он, к своему облегчению, услышал голос жены. Мадлен ругала погоду и отдавала распоряжения своей служанке и ещё кому-то из слуг. Потом её каблучки простучали по полу, и она вошла в гостиную.
— Ты ещё не спишь, мой милый? — ласково пропела она, словно кто-то другой только что бросал слугам отрывистые команды, как сержант на плацу. — Что за ночь, Марк! Небо разверзлось над городом, словно все боги разом разгневались на нас! По улицам от дворца к крепостным стенам стекают потоки воды. Мы с трудом перешли Королевскую улицу! Там течёт река! А гром грохочет так, что трясётся земля. И эти страшные молнии, толщиной с дерево… Я так боялась, что одна из них попадёт в меня!
— Но всё же ты решилась отправиться домой через этот ад? — спросил он, разглядывая её с сочувствием.
Её одежда была насквозь мокрой, с широкой бархатной юбки и расшитого плаща на пол струями стекала вода. Мокрые волосы облепили лоб и щёки, и она дрожала, наверно от холода. И всё же настроение у неё было задорное, и даже боевое.
— Только я! — с гордостью подтвердила она. — Другие дамы предпочли остаться в Храме в покоях королевы. Катарина Блуа отправила со мной своих слуг, чтоб меня не смыло в канаву. Риск был, но я не могла нежиться в тёплых гостиных Элеоноры, пить ликёр и играть в глупые игры на мелкие монетки! Я без конца думала, что ты тревожишься обо мне.
— Я тревожился, — подтвердил он. — И даже собирался идти тебе навстречу.
— Хорошо, что не пошёл. Нам пришлось сделать небольшой крюк, чтоб добраться без приключений… — она приблизилась к нему и нагнулась, чтоб поцеловать, и, наконец, увидела спящего на его руках Валентина. — Почему он здесь? — удивилась она.
— Я нашёл его совершенно перепуганного под лестницей и забрал с собой, чтоб согреть и успокоить.
— А где его нянька? — нахмурилась Мадлен.
— Ты хочешь, чтоб я искал эту лентяйку по всему дому? Не много ли чести? За то время, что я здесь сижу, она даже не появилась, чтоб узнать, где её маленький господин. Гони её прочь! Она зря получает своё жалование.
— Конечно, — кивнула Мадлен, но по её тону было ясно, что она намерена сама во всём разобраться и решить, что делать с нерадивой служанкой.
Она собиралась забрать мальчика, но Марк покачал головой и поднялся.
— Я сам уложу его, а ты снимай эти мокрые тряпки, пока не простудилась. И вели кухарке подогреть тебе вина с пряностями, чтоб согреться.
— Чтоб согреться, мне нужно не вино, — томно взглянув на него, заметила она.
— Вино в любом случае не помешает, — улыбнулся он и, нагнувшись, поцеловал её холодный мокрый носик. — Я уложу Валентина и буду ждать тебя в спальне. И обещаю, что сделаю то, что не сможет сделать бокал вина.
К утру гроза закончилась, и ливень перешёл в холодный моросящий дождь. По небу медленно ползли тяжёлые низкие тучи, и холодный ветер забирался под промокшие плащи и накидки редких прохожих. Марк с радостью остался бы дома и задержался в тёплой постели рядом со спящей Мадлен, рыжие кудри которой разметались по наволочкам из тонкого льняного полотна, отделанным кружевом, но служба призывала его во дворец. Он предусмотрительно велел оседлать коней для себя, Монсо и оруженосцев, и они весьма солидной кавалькадой отправились в путь.