Страница 28 из 2588
— Конечно, — Марк обернулся к высокому старику, который вышел из тёмного угла, закатывая рукава.
У него были длинные седые волосы и маленькие бесцветные глазки. Оценивающе взглянув на пленника, он посмотрел на де Сегюра.
— Что я должен сделать, господин барон?
— Ты должен добиться от него ответов на вопросы, которые я буду задавать, папаша Ришар. Этих ответов уже утром ждёт король. Этот человек не имеет для нас ценности, потому можешь его покалечить, но помни, что он должен быть жив, в сознании и в состоянии говорить, слышать, видеть и думать. Остальное на твоё усмотрение.
— Я понял, — кивнул старик и повернулся к своим подручным. — Начнём с дыбы.
Те подошли и, связав руки узника за спиной, зацепили верёвку за свисающий с потолка крюк, после чего натянули её, приподняв его над полом. Он скрипнул зубами, с ненавистью глядя на Марка.
— Я знаю, что это больно, — кивнул тот. — Я сам побывал на дыбе, и с тех пор мои плечи болят дождливыми ночами. На моём теле остались шрамы от пыток, и я понимаю, как всё это мучительно, как хочется получить хоть минутную передышку, а лучше, чтоб это всё, наконец, прекратилось. Но для тебя это, по сути, ещё не началось. Если ты хочешь избежать боли, просто расскажи, кто нанял тебя следить за маркизом Делвин-Элидиром, что ты делал возле его дома, кому передавал записи, в которых отмечал когда и куда он ходил, а заодно расскажи мне об Артузо Монтефьоре и о том, кто его убил.
— Я не знаю, о чём ты, — выдохнул усатый, и Марк кивнул Ришару, а сам отошёл к стене и встал там, наблюдая за происходящим.
Ни стоны, ни отчаянные крики жертвы не заставили его отвернуться, поморщиться или испытать жалость. Когда усатый, хрипя и тяжело дыша, повис на своей верёвке, он сделал слабый жест рукой и палачи, кивнув, отступили от него, а Марк подошёл ближе.
— Я же вижу, что тебе с каждой минутой всё труднее терпеть эту боль, — произнёс он. — Но прошло всего лишь полчаса с начала допроса, а впереди долгая тёмная ночь, и тебе не дадут ни минуты покоя, пытки будут становиться всё более изощрёнными, а потом вход пойдут и такие, что оставят тебя калекой. Неужели ты согласен терпеть это? Но ради чего? Ради своего заказчика? Или он твой хозяин? Он хорошо платит тебе? Но ты больше не увидишь этих денег. Может, ты боишься его? Но сейчас ты должен бояться только меня. Пусть боги решают, когда тебе жить и когда умереть, но приказы палачам отдаю я. Просто ответь, кто велел тебе следить за Делвин-Элидиром? Это же так просто: назвать имя.
— А ты назвал те имена, о которых тебя спрашивали? — хрипло дыша, спросил его усатый.
— Нет, но меня пытали алкорцы в луаре, требуя признаться в том, что я передаю полученную при дворе альдора информацию нашим людям. Они хотели знать имена моих друзей, которые мне помогают. Я страдал за Сен-Марко и моего короля, и это давало мне силы. А за что страдаешь ты? Я знаю таких молодчиков! Ты наёмник и выполняешь заказы тех, кто тебе платит. Но разве деньги имеют сейчас значение? Разве того, что ты получил, достаточно, чтоб оплатить эту боль? Думаешь, он вытащит тебя отсюда? Ему на тебя плевать. Он сейчас даже не думает о тебе, а если и узнает, где ты, то решит, что проще будет, если ты умрёшь в застенках под пытками, чем ввязываться в опасные игры ради твоего спасения. И если даже ты не знаешь этого, то он знает, что я — барон де Сегюр, и ещё никому не удавалось вырваться из моих когтей. Ты будешь говорить?
— Нет!
— Посмотрим. Ришар, продолжай.
И он снова отошёл в сторону. Ещё через какое-то время узник потерял сознание, и старый палач виновато взглянул на Марка.
— Дайте мне полчаса, и он будет снова готов к допросу.
— Он молчит, Ришар, — хмуро взглянул на него барон. — Это наёмник, а не рыцарь, защищающий своего суверена. При этом он лишился чувств на дыбе. Ты становишься слишком стар или у этого негодяя слишком слабое нутро?
— Я сниму его с дыбы и положу на станок. Пытка там может продолжаться часами, но она редко приводит к беспамятству.
— У меня нет на это времени. Снимите его с дыбы и подвесьте на цепях. Попробуй раскалённое железо.
Старик поспешно кивнул. Усатого сняли с дыбы, привели в чувство и подвесили за руки на цепях. Подручные палачей сунули в раскалённые угли щипцы и железные пруты. Марк снова подошёл к висевшему без сил узнику и, подняв за подбородок его голову, взглянул в замутнённые глаза.
— Папаша Ришар любит свою работу, — сообщил он, — он мастер своего дела. Сейчас он перейдёт к другому этапу, и твоя боль будет ещё сильнее. И даже после того, как пытка закончится, боль никуда не денется. Таково свойство огня, ожоги болят долго и заживают трудно. Почему бы тебе просто не поговорить со мной? Скажи, что согласен, и тебя снимут с цепей и усадят на стул, тебе дадут воды, а после разговора отведут в сухую камеру и приведут лекаря, чтоб он обработал твои раны.
— А ты бы сказал?
— Не сравнивай меня с собой, животное! — с холодной яростью прошипел Марк. — Не думай, что я предлагаю тебе всё это по доброте душевной. Я бы с радостью длил твои муки долгие дни и недели, пока ты не сдох бы, как пёс. Ты — соучастник мерзкого преступника, пытавшегося убить моего друга, одного из самых дорогих для меня людей, благороднейшего человека, кому я обязан столь многим, что это не может уместиться в твоём крошечном мозгу. Он — моя связь с моим утраченным королём, с моим Арманом. Он — друг моей юности, свет моей души, который твой заказчик пытался погасить. Потому не жди от меня жалости, её нет! Чем дольше ты будешь противиться моей воле, тем более безжалостным стану я. Так что решай, умрёшь ты легко и быстро на эшафоте или будешь умирать долго и мучительно в этой камере!
Узник напряжённо смотрел ему в глаза, и только теперь Марк заметил, что его рука соскользнула с подбородка усатого на шею и начала сдавливать её. Он разжал пальцы и услышал за спиной скрип двери. В камеру скользнул сыщик и, подойдя, шепнул ему на ухо:
— Вас хочет видеть Лепаж.
— Продолжай! — приказал Ришару Марк и вышел из камеры.
Вслед ему раздался отчаянный вопль. Ждавший в комнате рядом Лепаж тревожно взглянул туда, но Марк плотно закрыл за собой дверь и кивнул ему.
— Что вы узнали?