Страница 17 из 479
Вторая интерлюдия
Ллевеллин и Карадог
Хрустальная тишина тронного зала обволакивала меня, вымораживая мысли. Я медленно провел пальцами по струящейся стене серебряного водопада, но видел не его, а отблески пламени в очаге, пыльные полки травяной лавки, заставленные склянками, и… ее лицо, застывшее в немом изумлении. Моя бесстрастная память воскрешала каждую деталь, каждый оттенок ее смятения.
Это хрупкое безмолвие грубо разорвали шаги Карадога — мерные, чуждые моей утонченности. Он вошел, как всегда, без стука, и его широкая, бесцеремонная ухмылка казалась вызывающей в этом отполированном до ледяного блеска пространстве.
— От тебя так и несет пылью дорог и людскими тревогами, старый друг, — Карадог бросил это с нарочито хриплым придыханием, грациозно развалившись на мраморной скамье. — Или это мое неизбалованное обоняние слишком острое?
Его насмешливые глаза откровенно сверлили меня из-под рыжих прядей.
Я бросил на него короткий взгляд и снова отвернулся, продолжая смотреть на переливы жидкого металла.
«Он чует перемены, как волк чует свежий след крови. Всегда чует. Как объяснить ему, что я сам еще не определил, что это было? Ничего еще не произошло. Это вроде... внезапной ряби на поверхности идеально гладкого озера, исказившей отражение».
— Я был в том поселении, — начал я, и мой голос прозвучал ровно и монотонно, — В лавке травника.
— Зачем? — Карадог фыркнул, откровенно насмешливо, и я почувствовал, как он поудобнее устроился на скамье, скрестив руки, всем видом показывая готовность к длинному рассказу. — У тебя своих садовников и травников десятки.
— Любопытство, — ответил я, намеренно делая долгую паузу, заставляя его ждать. — Она там работает.
Молчание за моей спиной стало почти осязаемым. Я физически ощущал, как Карадог замер, его развязная поза сменилась собранностью, весь он превратился во внимание.
— Та самая... Ариана? — его голос стал тише, приглушеннее, утратив былую насмешку. — И что же, Король, снизошедший до пыльной лавки смертных, дабы лицезреть трепет одной из их племени? — Карадог произнес это с подчеркнутой почтительностью, которая была хуже открытого издевательства.
— Она стояла за прилавком, — продолжил я, совершенно игнорируя его язвительный тон. — Увидев меня, она застыла. В ее глазах, широко распахнутых, был примитивный ужас, замешанный на... немом восхищении. Столь непосредственно, что это почти трогательно.
— И ты, я слышу, был безмерно очарован этой примитивной реакцией, —утрированно вздохнув, заметил Карадог.
«Очарован? Нет. Это слово подразумевает нечто приятное, услаждающее. Это было... интенсивно. Как наблюдать за извержением вулкана с безопасного расстояния. Хаотично, мощно, совершенно бесполезно, но... отвести взгляд невозможно. Сила, растрачиваемая впустую».
— Я попросил показать мне защитные травы, — сказал я, наконец, поворачиваясь к нему. Мой взгляд был пуст и прозрачен, как всегда, лишенный какого-либо внутреннего огня. — Она пыталась говорить, но дрожала. Ее щеки заливались таким ярким румянцем, что казалось, будто под тонкой кожей бушует настоящий пожар. Это было... непривычно.
Карадог задумчиво потер подбородок, его брови поползли вверх.
—И ты, вечный и невозмутимый Король, получал тайное, утонченное удовольствие, наблюдая за этой маленькой человеческой драмой? — спросил он, и в его голосе сквозила плохо скрываемая ирония.
— Я наблюдал, — с ледяной точностью парировал я. — Ее жалкие попытки совладать с собственной природой были подобны хаотичному, обреченному танцу мотылька в невидимой паутине. Ее было… немного жаль. Но видеть это, в своем роде, занимательно. Но затем произошло…
Я сделал паузу, вспоминая.
«Прикосновение. Мимолетное. Ее кожа... не просто теплая, как у всех смертных. Она была словно изнутри наполнена сконцентрированной силой, эссенцией чистейшего, подлинного чувства. Эта вспышка, этот разряд. Не магия, нет. Нечто более древнее, жизненное, и оттого более мощное в своей непосредственности. Но такой силы»...
— Наши пальцы соприкоснулись, когда я брал нить, — хладнокровно произнес я, — Она отдернула руку, как от открытого огня, инстинктивно, всем телом. А я... почувствовал нечто вроде удара по струне. Звенящее эхо. Оно отдалось у меня в теле.
— Что там у тебя зазвенело? — Карадог резко поднял густую, рыжую бровь с преувеличенным изумлением, — Ты, Владыка, чей слух настроен на музыку сфер, слышал какой-то звон от прикосновения к заурядной смертной?
— Образ, — отрезал я, и мой взгляд стал еще острее,— Суть в том, что ее душевное состояние было настолько бурным, переполненным, что оно прорывалось вовне, осязаемо. Как запах страха. Как жар лихорадки.
— И это тебе понравился? — не унимался Карадог, и в его глазах, умных и цепких, загорелся знакомый, дразнящий ироничный огонек. Он всем телом наклонился вперед.
— Это выглядело как знак, — сказал я, снова отворачиваясь к водопаду, будто теряя к разговору интерес. — Но затем в узор вмешалась новая нить.
— Новая нить? — Карадог наклонился еще сильнее, его локти уперлись в колени, а пальцы сложились в замок.
— Смертный, я не запомнил его имени, — бесстрастно произнес я, — Он вошел и обнял ее. Грубо, по-свойски, без тени сомнений. Его прикосновение было... обыденным. Заурядным. Совершенно лишенным накала или благоговения.
— И? — Карадог, казалось, затаил дыхание, его взгляд стал пристальным.
— И ничего, — я чуть заметно пожал плечами, демонстрируя полное равнодушие. — Я продолжил наблюдать. Она смутилась, залепетала что-то невнятное о необходимости нас познакомить. А он... он смотрел на нее с простой, животной самоуверенностью хозяина, осматривающего свою собственность.
— Тебя это задело, — безжалостно констатировал Карадог, и в его голосе не было ни капли сомнения.
«Задело? Нет. Это слово подразумевает личную вовлеченность, уязвимость. Это же было... нелепо. Как наблюдать, как дикарь бездумно швыряет грязь в тончайшую вязь древнего заклинания, не ведая его смысла. Ее реакция на него была иной. Спокойной. Привычной. В ней не было того звенящего страха-притяжения, что вызывало мое присутствие».
— В этом было несоответствие, — пояснил я Карадогу, — Ее отклики на разные знаки были столь несхожи. Мое присутствие пробуждало бурю. Его — легкую рябь. Это представляет определенный интерес для того, кто наблюдает за повадками диких зверьков.
Карадог расхохотался, и его смех гулко отозвался под сводами.