Тигровый, черный, золотой

Сергей всерьез озадачился. Несколько секунд смотрел на экран, где вор опять переносил картину от двери к автомашине, но видел себя – юнца, топающего по грядкам с фанерным листом в широко расставленных руках..

Он вздрогнул и едва не опрокинул чашку.

В широко расставленных руках..

Отмотав на тот момент, где вор появлялся из здания музея, Сергей остановил запись и наклонился к экрану. Несколько секунд он изучал картинку – и наконец выпрямился.

— Вот черт!

Он оделся, закрыл за собой дверь и направился к ближайшему хозяйственному магазину.

Спящую Машу разбудили его шаги.

— Ты топаешь как слон, – сказала она, не открывая глаз.

— Я специально. Чтобы ты проснулась.

— Зачем тебе, чтобы я просыпалась? – Маша зевнула и приподнялась на подушке.

— Ты мне нужна для следственного эксперимента!

— Прямо сейчас?

Бабкин вздохнул.

— Хочу все проверить, прежде чем выдвигать версию, – сказал он, объяснив, что она должна сделать. – Прости, помочь тебе не смогу. Ты справишься с этим зеркалом?

— С божьей помощью.. – пробормотала Маша. – Слушай, а почему, собственно, я потащусь вниз, а ты будешь снимать? Почему не наоборот?

— Потому что я выше. А ты примерно одного роста с вором. Он около метра семидесяти, плюс-минус три сантиметра.

— Откуда ты знаешь?

— Это видно на записи. Когда он тянет на себя дверь, его макушка оказывается вровень с грязным пятном на косяке. Я измерил расстояние от пятна до пола. Если только вор не подложил что-то в обувь, он как раз твоего роста.

— Постарайся снять с первого дубля, – попросила напоследок его жена и исчезла на лестнице.

Сергей уселся на подоконнике, настроив камеру на телефоне так, чтобы человек, вышедший из подъезда, был снят в том же ракурсе, что и вор, покидающий музей.

Он услышал, как хлопнула дверь. Увидел в видоискателе Машу, с трудом несущую зеркало в упаковке, которое он купил в хозяйственном. Один шаг, второй, третий..

— Стоп, снято! – громко крикнул Сергей в окно.

Просмотрел запись и снова чертыхнулся вслух. Он был прав! Елки-палки, как они ухитрились это пропустить? Как все ухитрились это пропустить?

Он позвонил Макару и без предисловий объявил:

— У меня кое-что есть.

— У меня тоже, – отозвался Илюшин. – Приезжай, я уже дома.

Макар сидел в своем желтом кресле за рабочим столом. Перед ним стояла пиала с воробьем, из которой он маленькой ложечкой зачерпывал вишневое варенье.

— Косточкой не поперхнись, – посоветовал Бабкин, придвигая свой стул. – Смотри, что мы сняли утром..

На экране телефона появилась Маша, несущая боком от подъезда упакованное зеркало.

Макар поднял бровь и собирался съязвить, но Бабкин пихнул его локтем:

— Смотри внимательно! Ты ничего не замечаешь?

— Замечаю, что ты эксплуатируешь беременную жену, – скорбно заметил Макар. – Это все твои достижения?

— Размер зеркала – шестьдесят на восемьдесят, – сказал Сергей, наблюдая за ним.

Он отдал должное Макару: тот отреагировал практически мгновенно.

— Шестьдесят на восемьдесят? – медленно повторил Илюшин и подался к экрану, пристально вглядываясь в остановленный кадр. – В самом деле?

— Ага. Я все не мог понять, что не дает мне покоя. А потом вспомнил, как мы с отцом обшивали сарай фанерой. Размер фанерных листов был именно такой, шестьдесят на восемьдесят, это я хорошо запомнил. Как-то их нелепо нарезали, отец сердился.

Сергей вывел на большой экран рядом два скрина с экрана: Маша, несущая зеркало, и вор, несущий картину.

— Проще было построить пропорцию от его роста, но мне показалось, что так нагляднее. Они с Машей одной высоты, видишь?

— Вижу. – Илюшин неожиданно засмеялся. – И наш неизвестный выносит картину размером не сто на восемьдесят, а восемьдесят на шестьдесят! Вторая картина такая же?

— В точности! Макар, он крадет не Бурмистрова! Поверить не могу, что мы все это время считали, будто видим на записи «Тигров» с «Барсом». Но это другие картины!

— Дай-ка мне каталог..

Сергей придвинул к нему каталог с выставки в Музее провинциального искусства. Илюшин неторопливо листал его, пока не остановился на одном из разворотов. Два пейзажа носили незамысловатые названия: «Осенний день» и «Осенний вечер». Эти картины Сергею уже доводилось видеть – на той выставке, куда они приезжали с Илюшиным.

— Восемьдесят на шестьдесят, оба полотна, – сказал Макар.

— Ломовцев! – выдохнул Сергей. – Вот сволочь.. У тебя есть какие-нибудь догадки, что произошло? А это что еще такое?

Его вопрос относился к фотографии, которую Макар вывел на экран.

— Это прислали мне двадцать минут назад, – сказал Илюшин. – Колье, которое принадлежит клиентке Тарасевича, Лидии Белых.

— Той, которая видела его последней? Помню, да. И что? Какое отношение оно имеет к картинам?

— Непосредственное, – сказал Илюшин. – Слушай, это ведь действительно очень смешно!

— Что именно?

— То, что художники привезли пять картин Ломовцеву, Анаит Давоян удачно купила по случаю старые антикварные рамы, Тарасевич пытался обмануть своего постоянного клиента, а Ясинский был нечист на руку.

— И что в этом смешного?

— Расскажу по дороге, – пообещал Макар и поднялся. – А теперь поехали, Серега. Нам предстоит выколотить из этих паршивцев, где они прячут картины. Хотя я, кажется, догадываюсь!

* * *

Анаит бежала до метро, бежала по платформе, и она бежала бы даже в вагоне, если б это могло ускорить его движение. Невыносимо сидеть и ничего не делать!

Ее всегда изумляли люди, бегающие под музыку. У Анаит в любую секунду, когда бы она ни пожелала, в голове начинали греметь боевые тамтамы.

Там! Та-ба-да-ба-дам! Та-ба-да-ба-дам! Та-ба-да-ба-дам!

До пульсации в ушах. До озноба, от которого приподнимаются волоски на руках.

У нее будут картины. Акимов нашел их! Она вернет их Бурмистрову, она явится победительно в его дом и вручит их ему, ничего не требуя взамен, и тогда он раскается и бросит к ее ногам новое предложение о работе!

Она не рухнет, как подстреленная белка-летяга, а опишет плавный круг и приземлится на то же место, откуда ее спихнули. Никто и не заметит!

Анаит не в силах была сидеть. Она вскочила, заняла место напротив выхода.