Тигровый, черный, золотой

Картины были украдены, потому что их написал именно Бурмистров. Сами тигры-барсы никого интересовать не могут. Важны не работы, а фигура их автора.

Кому Бурмистров насолил?

О, многим!

Номер один: Фаина Клюшникова. Здесь ее нет, и из союза ее выставили довольно давно. Неплохо бы разузнать, кто до сих пор тепло относится к полоумной старушенции. Хотя какая она, если подумать, старушенция, в шестьдесят-то лет. Сам Акимов помнил ее плохо, только общие очертания активного сумасбродства.

Непонятно: то ли с возрастом Фаина и впрямь поехала крышей, то ли заострились те черты, которые и прежде были ей свойственны. Если допускают работать с детьми, значит, мыла не ест и тучи руками не разгоняет, верно?

Номер два: Рената Юханцева. Две акулы вечно сталкивались в неглубоком море. Юханцевой есть за что не любить и Бурмистрова, и Ясинского.

Номер три: сотрудницы Музея провинциального искусства. Здесь нужно разузнать подробнее.

Шепотки, пересуды.. И страх разлит в воздухе. Жестокое убийство Ясинского тому причиной, или есть что-то еще?..

Акимов не стал больше ни к кому подходить с расспросами: ждал, пока закончится официальная часть. Рассчитал так: потом начнутся возлияния, а выпившие люди любят поговорить. Зная художников вообще и членов союза в частности, он не сомневался, что надерутся почти все.

Так и вышло. Акимов пил мало, наблюдал. Стол задумывался как фуршетный, но кто-то принес стул, а за ним потянулись и остальные. Затем сдвинули столы и расселись по-человечески. Время от времени перемещались, и тогда Акимов тоже пересаживался.

Возле Голубцовой он задержался. Та шепталась с немолодой художницей, тихой женщиной лет пятидесяти. Осунувшееся бесцветное лицо, руки в синих венах. Акимов часто видел ее на выставках, но не слышал от нее ни слова. Писала она акварелью, воздушно и легко. Ее тихие пейзажи никто не обсуждал, но на них всегда находились покупатели.

Он незаметно придвинулся ближе к Наталье.

— Ломовцев-то, гляньте! – цедила Голубцова. – Сидит как ни в чем не бывало! Подлец! Морда бесстыжая.

Ее собеседница тихо спросила, почему она сердита на Тимофея.

— А ты, что ли, не знаешь? – Наталья понизила голос. – Он на чествование юбилея Ясинского выкинул свинский фокус..

Акимов про себя заржал. О свинском фокусе ему рассказал сам Ломовцев, когда затащил Мирона в рюмочную после очередной выставки. Акимов в то время никого не знал и не стремился узнавать. Но Ломовцев взял его в осаду и не отставал: пойдем да пойдем.

Мирон согласился и не пожалел. Тимофей, конечно, дурковал от души. Но иногда из-под этой мишуры показывался грустный клоун с умными глазами. Мирон быстро убедился, что Ломовцев начитан и образован. И сам Акимов явно был ему интересен. «Еще бы: новая рыбешка в вашем болоте».

Дело было так: подлиза Ульяшин решил устроить чествование новоиспеченного директора союза. Сняли кафе и украсили его как могли. В частности, сбросились на воздушные шарики.

Ломовцев предложил свою помощь – исключительно, как он выразился, для экономии средств союза. Ему доводилось работать оформителем праздников, так что с шариками он вполне мог справиться. «Соорудим арку, в которую символически войдет Ясинский».

И справился. Когда торжественно, под хлопанье собравшихся распахнулась входная дверь, в зале их ждала инсталляция. Из ярко-розовых и красных шариков Ломовцев выложил, как и обещал, арку. Справа и слева, в основании арки, два больших шара, а над ними к потолку поднимается удлиненный овал.

Позже Ломовцев заверял собравшихся, что в планах у него была ракета. Однако торжественное настроение было необратимо сорвано. Кто-то гоготал, многие исподтишка снимали. Приходилось признать: взрослые люди вели себя как школьники, впервые услышавшие про эбонитовую палочку.

Ясинский с видом, полным достоинства, прошел под надувным пенисом и только коротко мотнул головой прицелившемуся фотографу: не надо, потом.

— Я своего отношения к этому прохиндею никогда не скрывал, – сказал Ломовцев и чокнулся с Мироном.

— Странно, что ты все еще в союзе.

— Ульяшин поспособствовал. – Ломовцев осклабился. – Не все же им голубцовых собирать. Из кого альманах-то составлять, м-м?

И подмигнул.

Мирон еще послушал возбужденное бормотание Голубцовой и понял, что здесь ловить нечего. «А все-таки удивительно злобная баба. Казалось бы: малюй себе картинки, живи безмятежно. Ни труда, ни забот. Птичка божия. Что ж ты на всех кидаешься, птичка? Хуже страуса».

Он стал перемещаться дальше. Точно пчела, неспешно перелетающая с цветка на цветок. Опылим один.. Вз-з-з.. Теперь другой.. Вз-з-з.. А он, похоже, прилично нагрузился.

Его так увлекло занятие, что он почти позабыл, зачем это делает.

И только увидев в дверях высокий силуэт с копной длинных вьющихся волос, вскочил. Но это была не Анаит.. Юханцева в траурной вуали, откинутой на затылок – а он-то сначала решил, что девушка распустила волосы.

Рената произвела фурор. «Рождение драматической актрисы из пены», – сказал про себя Мирон.

Нет, к Юханцевой не подъедешь.

Он снова вернулся к сбору пыльцы. Порядочно окосевшие художники охотно делились своими соображениями, когда он замечал вполголоса: «Что-то Бурмистров не явился..»

За следующий час Акимов выяснил, что мужчины Бурмистрова терпеть не могли, а вот женщинам он нравился. Что многие имели на него зуб. Для Бурмистрова художники были не более чем статистами, оттенявшими выступление примы.

Бурмистров был красной тряпкой. Хамом. Настоящим мачо. Открытым напоминанием о неудачах. Упреком в бедности. Насмешкой над идеей союза. Селф-мейд-меном. Серостью с деньгами. Человеком, не чуждым прикосновения Прекрасного.

Он был белой простыней, на которую каждый проецировал свой собственный фильм.

Всеобщий раздражитель.

К концу часа изрядно пьяный Акимов понял, что число желающих отомстить Бурмистрову за выдуманные или реальные обиды довольно велико. Он никого не принимал в расчет. Никого не уважал, потому что ни черта не понимал в живописи. Для него даже не существовало категории «нравится – не нравится», поскольку нравились Бурмистрову произведения только одного человека: его самого.