Страница 110 из 111
— Меня взяли гидом-искусствоведом в туристическое бюро «Ливерпуль». Изначально они занимались познавательными поездками школьников с родителями за границу, но со временем у них выделилось новое направление, только для взрослых. В мои обязанности входит отправляться с группой на выставку, которая проходит у нас или за границей. География поездок – от Берлина до Нового Иерусалима. Приезжаем на два-три дня, я провожу экскурсию – рассказываю о тех картинах, которые выставляются в это время.. Требований было только два: свободный английский и диплом искусствоведа, так что я им подходила. А еще меня попросили рассказать перед аудиторией о своей любимой картине, и я справилась! – Анаит просияла в улыбке.
— Слушай, это выглядит просто работой мечты!
— Да! Это именно она и есть! Господи, я так рада!
— А о какой картине ты рассказывала? – с неподдельным интересом спросил Мирон.
— О «Поклонении волхвов» Боттичелли. Пожалуйста, не говори, что не любишь Боттичелли! – взмолилась она.
— Люблю. Но Фра Филиппо Липпи мне нравится больше. Его «Мистическое Рождество» в детстве меня завораживало: темный сосновый лес, обрубки деревьев.. А ты, конечно, должна любить итальянское Возрождение, ты сама как будто оттуда. Ох, елки! – Акимов хлопнул себя по лбу. – Совсем забыл о подарке! – Он вскочил, натянул штаны, вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с двумя большими листами в руках. Прислонил их к стене и отошел. – Конечно, это не Боттичелли..
Анаит всплеснула руками и расхохоталась.
Перед ней стояли два больших постера с теми самыми изображениями, которые они впервые увидели в подвале Клюшниковой. Тигры, оседланные обнаженными наездницами, и барс рядом с Мцыри. Бурмистровские работы, усовершенствованные неуемным Ломовцевым.
— Надеюсь, они не вызовут у тебя неприятных воспоминаний? – обеспокоенно спросил Мирон.
— Нет! Они чудесные! Но где ты их достал?
— Я подумал, что Бурмистров уничтожит картины, как только получит назад, и мне стало их жалко. Столько всего происходило вокруг них.. У Сергея Бабкина были фотографии. Я попросил его прислать их мне и заказал принты.
— А где копии с бурмистровских, которые ты нарисовал для меня?
— В чулане. – Акимов кивнул в сторону коридора. – Хочешь, я тебя опять с ними закрою? Будешь скрестись изнутри и просить: Мирон Иванович, выпустите меня отсюда!
Анаит засмеялась и упала на спину, раскинув руки. Закрыла глаза.
— Я, кажется, сейчас усну..
— Спи. – Мирон накрыл ее и лег рядом, не забираясь под одеяло.
Она и в самом деле почти сразу заснула: быстро и легко, как засыпают дети.
Он приподнялся на локте, удивленно рассматривая ее.
Изумление. Да. Вот преобладающее чувство. Черная полоса должна была смениться серой; он ждал этого и не рассчитывал на большее. Его зебра – непарнокопытное торжество монохрома. Наш девиз: «Могло быть и хуже».
Как вдруг его ослепило сиянием. Черная полоса разом закончилась – и началась золотая.
Он не был к этому готов. Никто не готов к чуду, кроме тех, кто сам его производит.
Но золотое сияние над головой девушки, спящей в его постели, не исчезало. Сквозь редкие необлетевшие листья било солнце, заливая маленькую комнату светом. Стояла такая тишина, что, казалось, прислушайся – и расслышишь шорох пылинок, танцующих в луче.
Акимов зажмурился.
Он увидел свой дом под просторным небом, и старые яблони возле дома, и их двоих на одной постели – счастливых, влюбленных, смешных. Вечных.
Никогда еще он не ощущал с такой силой присутствие жизни во всем, что вокруг. Все, все было живым, и живее всех был он сам, Акимов!
Хмурые тигры катали хохочущих наездниц. Барс и Мцыри курили одну на двоих и ждали, когда откроется магазин. На рябине собачились воробьи. Тихая мышь несла клочок пуха в нору. Сосед, матерясь, тащил из своей собаки клеща. Клещ растопырился и орал.
По дороге неторопливо шла золотая зебра без единой черной полосы.