Перо бумажной птицы

Глава 8

Макар вышел из автобуса и сощурился от яркого солнца. Перед ним была площадь со скудной клумбой в центре, из которой, словно гигантская тычинка, прорастала стела.

Тепло, малолюдно. Невдалеке, среди зелени сквера виднелись две строгие сухие белые церкви, похожие на подтянутых балетных старух.

Родители Вероники Овчинниковой умерли. Ее единственным другом, как выяснил Илюшин, был некто Харитонов, старший мастер мебельного цеха, – человек вдвое старше нее, с непростой судьбой и еще более непростым характером. По печальной иронии судьбы, Харитонова сбил насмерть пьяный Егор Сотников, гоняя на своем спортивном автомобиле по ночным улицам Игнатинска.

Больше друзей из прошлой жизни у Овчинниковой не осталось.

Сергей Бабкин сумел отыскать давнюю подругу покойной матери Вероники. Макар открыл на смартфоне страницу со скудной информацией.

Карина Викторовна Ивантеева. Всю жизнь работала медсестрой в местной больнице, вышла на пенсию пять лет назад. Место жительства не меняла: улица Светлова, восемь. Соседний дом с Овчинниковыми.

Туда Илюшин и отправился.

Руководствуясь интуицией, он не стал звонить Ивантеевой. Вокруг только и говорят о телефонных мошенниках. Пока что это единственный свидетель прошлого Вероники, и нужно действовать очень аккуратно, чтобы ее не спугнуть.

Панельная девятиэтажка. Обшарпанные скамейки перед подъездами, кошки на подоконниках. Двадцать лет назад это была окраина. С тех пор город разросся, и этот район считался спокойным и благополучным.

Подъездная дверь оказалась закрыта, но Илюшин потоптался пять минут – и дождался выходящего жильца. Он нырнул в подъезд, взбежал на третий этаж.

Ему долго не открывали. Наконец щелкнул замок, и без традиционного вопроса «Кто там?» дверь распахнулась.

Перед Илюшиным стояла пожилая женщина в спортивном костюме, полная, но с хорошей осанкой. Седоватые волосы заколоты ободком, на руках перчатки. Илюшин уловил слабый запах химического средства.

— Карина Викторовна? – спросил он, не улыбаясь. Не улыбаться – это важно. Только прохвосты и мошенники начинают разговор с улыбки, чтобы сразу понравиться собеседнику.

— А вы кто? – недоверчиво спросила Ивантеева.

— Моя фамилия Илюшин. Я занимаюсь расследованием по делу Вероники Овчинниковой. Вы знаете, что она пропала при трагических обстоятельствах?

— Батюшки мои! – ахнула Ивантеева, разом сдирая перчатки, словно они мешали ей воспринимать сказанное. – Да вы что? То-то я гляжу, она давно не звонила! Что с ней такое, что за обстоятельства?

— Ее похитил бывший муж, Егор Сотников, – сказал Макар, наблюдая за ее лицом.

Ивантеева вздохнула и покачала головой.

— Доигралась, значит, наша девочка. Ну, этого вполне следовало ожидать.

Они сидели в чистой, несколько выхолощенной комнате. Макар подумал, что ей подходит слово «помещение». Щучий хвост на подоконнике и запах хлорки навевали ассоциации с поликлиникой.

Ему налили чай, принесли печенье на блюдечке. Ивантеева определенно приняла своего гостя за кого-то из официальных лиц расследования. Он ее не переубеждал.

— Карина Викторовна, вы давно знаете Овчинниковых?

— Всю жизнь, – сказала она, не задумываясь. – Мы дружили со Светланой. Я на нее пыталась воздействовать разными способами. Догадывалась, что их с Кириллом попустительство рано или поздно приведет к беде. Только думала, что одним горем все ограничится. А оно вон как обернулось.

— Каким горем? – не понял Илюшин.

Она вскинула на него светло-карие выцветшие глаза.

— Дочь их младшая погибла в семнадцать лет. Оленька.

Рот у нее искривился и пополз куда-то в сторону. Макар понял, что с ней сейчас случится истерика. Но Ивантеева встала, быстро вышла и в соседней комнате хлопала дверцами, что-то наливала, шуршала.. Наконец возвратилась. Глаза у нее были заплаканные.

— Вы разве ничего об этом не знаете? – спросила она и шумно высморкалась в носовой платок.

Илюшин покачал головой. Перед ним было чистое, неприкрытое горе, острое даже спустя много лет.

Ивантеева поднялась. Она разом не то чтобы постарела, но как-то обмякла, будто легкий мешок с сухим сеном обильно пролили водой. Вытащив из ящика тонкую пачку снимков, она вернулась к Илюшину и аккуратно положила их перед ним на стол.

Здесь были все Овчинниковы. Высокий синеглазый отец с копной каштановых волос, рядом девочка, с радостной улыбкой жмущаяся к нему, – копия отца. Мать с покатыми плечами и робким лицом, разворачивающаяся к ним, как подсолнух за солнцем. И держащая ее за руку на всех фотографиях вторая сестра, которую невозможно было заметить сразу, потому что в первую очередь взгляд падал на Веронику.

— Вот она, Оленька, – сказала Ивантеева и показала на вторую. – За нее у меня душа до сих пор болит. Вы, наверное, думаете, что я бесчувственная, раз так спокойно отозвалась на ваши слова, когда вы сказали про Нику.. А я просто свое отстрадала.

Макару почти не пришлось задавать наводящих вопросов. Он пил чай в этой пустоватой комнате, которую даже солнце заливало светом бледным, как будто разбавленным водой, и слушал горькую историю о нелюбимой дочери.

— Света ведь ее не ждала, – говорила Ивантеева. – У них сначала родилась Ника, а через год, внезапно, Оля. Срок для аборта пропустили, были уверены, что пока Света грудью кормит, никакой беременности наступить не может. Если бы она со мной посоветовалась, я бы ей сказала, сколько у нас в поликлинике таких кормящих с пузами. – Она усмехнулась твердым ртом. – Но меня не спросили. Зачем с умной подругой советоваться, верно? Значит, Оленька родилась. По всему как должно было выйти? Нежданное дитя – подарок. Если бы мне такое досталось.. – Она осеклась, помолчала. – Обычно бывает, что старшие дети получают все шишки от неопытных родителей, а младших любят взахлеб. Но у Кирилла со Светой все вышло по-другому. Старшая у них – золото, цветочек. А младшая – как товар, который идет в нагрузку. Вы молодой, наверное, не помните, как раньше бывало: придешь в магазин, урвешь сырокопченой колбасы, если очень повезет, а тебе к ней в дополнение дают пакет перловой крупы. Оля в этой семье была перловкой. Никому особенно не нужна. И как ее готовить, тоже никто не знал. Нике доставалось все, что она пожелает. Света на нее надышаться не могла. Об отце и говорить нечего: девчонка могла из него веревки вить. Хорошо хоть, росла не капризная..

— Вы ее не любили? – спросил Илюшин.

Ивантеева замахала на него руками с неожиданной пылкостью: