Страница 45 из 208
Сдвинув у переносья темные брови, Катерина снова направилась в кухню. Ночью она подробно передала мужу разговор с дочерью, не забыв поделиться своими подозрениями. Но Николай никак не реагировал. Слушал и молчал.
– Может, пусть и вправду поженятся, – растерянно предложила Катерина, не получив от мужа никакого внимания. – Разговоров в деревне ходить будет меньше.
– А тебе все разговоры, – неожиданно разозлился на нее Николай. – Главное – что скажут люди, а на дочь можно и наплевать. Сонька – девчонка еще совсем, а ты чушь несешь.
– Я несу? – Катерину аж передернуло. – Сам у нее спроси. Люблю, говорит, его навсегда. Поженимся, только вот школу закончу.
– Вот пусть и закончит. И никакими глупостями ей раньше времени голову не забивай!
– Коля, ты, похоже, не понимаешь…
– Разберемся! – грубо оборвал жену Николай, поворачиваясь к ней спиной. – Не мешай спать. Полночи крутишь мне голову, крутишь! Устал я от тебя, как тысячу верст прошел. Сонька замуж – тьфу! Бредятина какая!
Катерина нарезала кусочками помидоры, с грустью думая о своей жизни. «Кто я в этом доме? Мальчик для битья или девка Палашка, или два в одном? Вот что это за жизнь: свекровь – грымза, муж – пьяница, и дочь…» В этом месте у Кати сердце подходило к горлу. Надо же было такому случиться… Катерина даже смотреть на нее не могла, всячески отводила взгляд. И тем не менее в душе женщина жалела Соню. Одна глупость – и вся жизнь коту под хвост. Одним словом, дура – четыре буквы, изломанная судьба. Эх, не о такой жизни для Сони мечтала Катерина. О богатой, интеллигентной семье мечтала. Военный муж – как загубленный проект. Фабула жизни расстроена.
– Чего нос повесила или оплакиваешь опять кого? – бабка налила себе из графина воды и жадно выпила.
– А что, у нас есть повод радоваться? – парировала Катерина.
– У тебя точно нет. Муж твой под деревом валяется, лыка не вяжет. Иди разберись, – не осталась в долгу Серафима.
Катерина, не говоря ни слова, покорно поднялась, но на кухню, сильно шатаясь, зашел сам Николай.
– Маманя… я тут.
– Иди туда, откуда пришел.
– А там уже никого нет, – Николай тяжело сел на табурет. – Дай водку.
– Не дам, – отчеканила бабка.
– А я говорю, дай! – он сделал попытку стукнуть по столу, но промахнулся.
– Надо же, – ухмыльнулся он сам себе, разглядывая непослушную руку. Затем перевел взгляд на бабку.
– Вот че ты такая? Ты же знаешь, я трезвенник, это только когда я выпью, во мне просыпается алкаш. Вот он, тварь, бухаeт…
– Иди проспись!
– Ма-му-ля, я тебя так люблю! – заикаясь, продолжал Николай. – Как… – он старательно подыскивал нужное слово, – как Родину!!! Ты у меня такая… великая! – он громко икнул. – Разве Суворин стал бы генералом без тебя… ни-ког-да! Нас бы без тебя вообще могло бы не быть на этой земле!
– Тебя точно.
– Вот! – Николай откровенно расчувствовался. – Ты, маманя, наше все. Ты баба-гром.
– Что ни слово, то золото.
– Дай водки, стресс у меня!
– У тебя каждый день стресс!
– Я ранимый… – с обиженным лицом сказал Николай.
– Ты в голову раненый, – разозлилась Серафима.
– Ну хоть одну рюмочку, мне очень надо…
– Хватит клянчить, надо – иди воруй.
– Воровать плохо.
– А пить хорошо? На вот тебе лучше молока, выпей залпом.
Николай осушил стакан и громко отрыгнул.
– Фу, тошнотворный порошок. Иди спать, чтоб глаза мои тебя не видели! – бабка с отвращением отвернулась от сына.
Медленно, держась за стенку, Николай послушно побрел к себе в спальню. Катерина закрыла лицо руками и беззвучно заплакала, мелкие слезы бисером рассыпались по столу.
– Господи, хватит реветь! Поводу, слава богу, нет.
– Как нет? – всхлипывала Катерина. – Одна только Сонька…
– А что Сонька? – перебила бабка. – Сонька как Сонька, как вся молодежь.
– Да не скажите…
– Нет, дай уж скажу. Сонька пробует себя во взрослой жизни, зачем ей мешать?
– Вы это серьезно? – от изумления Катерина даже перестала плакать.
– Абсолютно. А что, собственно, случилось? Соня выросла, обычное дело, больше ничего не произошло, – спокойно объясняла бабка.
– А этот, как его там, Кирилл? А замужество?
– Так это когда еще будет! К тому времени либо ишак умрет, либо падишах. Зачем бежать впереди паровоза.
– А эти гулянки под луной…
– Если ты про это, то ничего такого не было, моя внучка не крутизадка какая-нибудь.
– Вы уверены? – с сомнением уточнила Катерина.
– На все сто, разведка донесла.
– Слава Богу! – со стоном облегчения пробормотала она. – А я уж подумала…
– Знаю я все твои думы. Только дочери доверять надо. А ты сразу обделалась легким испугом.
– Но я не хочу, чтобы она встречалась с этим северянином. Я их на дух не переношу.
– Ну, милочка, первое, что нужно усвоить в воспитании детей – это то, что им нельзя мешать быть счастливыми так, как они того хотят… а не мы.
– Ну какое же это счастье?
– Шальное-молодое. И разве можно за молодость их винить?
– А ошибки? Мы ведь должны детей уберечь от ошибок!
– Может и должны, но не можем. А дров наломать – очень даже. Моя бабка всегда говорила: грех это тяжкий, чужие судьбы вершить. Не боги мы, Катя. Я в вашу жизнь с Николаем, заметь, никогда не лезла. Хотя, кто знает, если б я за него тогда взялась, может, он и не женился б на тебе, курице, и не валялся бы сейчас в стельку пьяный. Короче, дочке не мешай, само рассосется, а нет – значит, судьба.
– Да я же гарнизонов этих страх как боюсь.
– А на каком из гарнизонов ты такая зашуганная заделалась?
Катерина замолчала.
– То-то же, – фыркнула свекровь.
– Но я хочу, чтобы Сонька рядом всегда была, чтобы мы все вместе жили. Квартира, слава богу, просторная.
– С родителями остаются исключительно неудачники и пожизненные потребители. Не нужны Соне ваши костыли, она на себя опираться должна. Сонька у нас с характером, независимая. И вообще, ты только себя послушай: я хочу, я не хочу, я боюсь. Тут речь не о тебе, кумушка, и не твоих хотелках.
– Эх, Серафима Пантелеймоновна, не понимаете вы меня. Страшно мне за нее.
– Боишься смерти – умри заранее.
– Это как? – не поняла Катерина.