Страница 99 из 125
А через три года после того разговора родилась Алиса, и временами Макар, легко соскальзывавший в воображаемые миры, утешал себя тем, что уж собственного ребенка Сергей бросить не сможет. Бабкину даже в голову не могло прийти, что Илюшин обрадовался девочке в том числе потому, что в одном из вариантов будущего Сергей, Алиса и Маша улетели вместе с ним в сверкающей ракете к неизведанной планете. Бабкин, пожалуй, счел бы его психом, узнай он об этих размышлениях. Ну так Илюшин и о трубке капучинатора ему сообщать не стал, хотя самолично – по неведомым соображениям, но дико хохоча при этом, – перекусил нежный пластик ножницами в четыре приема. Каждый раз, когда Бабкин осыпал проклятиями соседскую кошку, он ржал про себя как гиена.
Дорога опустела. В завываниях ветра Макару почудились крики. Он вытащил рацию, постоял, раздумывая, не помешает ли вызов Сергею, чем бы он в этот момент ни занимался..
И тут грянул выстрел.
* * *
Скрипач сбежал на три пролета вниз и распахнул дверь, ведущую на стоянку. Отсюда было рукой подать до перехода в основное здание. Но он замер, привлеченный странной картиной. У выезда собралась цепочка машин – они так тесно уткнулись друг в друга, что первым делом ему пришла в голову мысль о нелепой аварии. Но затем Скрипачу бросился в глаза черный джип, перегородивший выезд. Вокруг него творилась какая-то суматоха. Насторожившись, он подошел ближе, держась в тени.
По капоту джипа был распластан оскалившийся человек с прилипшей ко лбу челкой. Левой рукой он скреб по нему с такой силой, словно умирал от жажды и надеялся через слой металла дорыться до воды. На пальце поблескивала золотая печатка. Вторая рука оскаленного была сильно заломлена за спину. Оценив угол, под которым она торчала из корпуса, Скрипач понял, что оскаленному вывихнули плечо, а не воет он только потому, что от боли способен лишь хрипеть. Вон и пена на губах пузырится.
Вокруг суетились люди, какая-то дура верещала «Господи, господи, да сделайте же что-нибудь», и в этом бессмысленном гаме тот, кто держал оскаленного, рявкнул:
— Рубашку давай сюда!
Стоявший ближе остальных испуганно стал выдираться из рубашки, как карась из сети. Скрипач беззвучно сделал шаг назад.
Мужчина, вывихнувший плечо оскаленному и потребовавший рубашку, был ему знаком. Частный сыщик! Громила с перебитым носом и пугающе цепким взглядом. Его появление здесь не могло быть случайностью.
В следующий миг Скрипач уже скользнул на лестницу. Скачками он помчался вверх – быстрее, быстрее.. Сыщик наверняка здесь не один, где-то рядом и другие, может быть, они уже вызвали полицию и с минуты на минуту начнется досмотр выезжающих машин. Поэтому громила и держит очередь.
Скрипач запыхался, но хладнокровия не утратил. В голове пульсировала мысль, яркая, как вывеска в кинозале, извещающая о запасном выходе: «Надо избавиться от пацана». С тачкой его не свяжут, отпечатков нет – в этом он всегда был скрупулезен. Волосы под шапочкой, как у хирурга, руки в перчатках. Вечно в кожаных перчатках, чтоб не делать отпечатков.. Ха-ха, это прямо-таки про него. Но вот пацан, если его найдут живым, – это свидетель, к тому же знающий о Скрипаче практически все. Убить его – и концы будут оборваны, он уйдет невидимым. А если и случится так, что его задержат, доказательств причастности не найти.
Единственное доказательство спит в багажнике старого «Вольво».
Скрипач выскочил на своем этаже и остановился, чтобы перевести дух. Выровнять дыхание, вот так, хорошо.. Если на парковке ему кто-то попадется, его не должны выделить. Но хорошо бы никто не попался: его собственная тачка, на которой он собирался свалить, осталась на втором этаже. Про нее можно забыть навсегда. Этот план рухнул. Клиента взяли, и Бенуа его сдал. Возможно, где-то здесь уже поджидает засада.
Надев на лицо озабоченное выражение, словно он что-то не может найти, Скрипач двинулся по направлению к «Вольво». Он крутил головой по сторонам и выглядел как человек, забывший, где припарковался. Такое случается сплошь и рядом. Он морщился, бормотал себе под нос: «Зря не сфоткал», хотя асфальт и несущие колонны не были размечены не то что цветом – даже цифрами. Сырость, грязь и запустение. Пакостное место. За это Скрипач его и любил.
В бардачке – шприц с препаратом. Он всегда оставлял для Бенуа подарок: нечто вроде бонуса за долгое сотрудничество. В правильной дозировке препарат всего лишь продлял медикаментозный сон. Можно было усыпить пациента и на сутки, и дольше. Если высадить в вену все содержимое шприца, малек издохнет в считаные минуты. И никому ничего не успеет рассказать.
* * *
Серафима Чаянова разбудил выстрел. Эхо заметалось в узком проеме между двумя зданиями, похожее на обвал в ущелье, и ворвалось в его сны. Он разлепил веки.
Последние сутки он находился на зыбкой границе небытия и яви, то проваливаясь глубже, то вновь выныривая на поверхность. Он почти проснулся, когда его грузили в багажник, но затем дорога вновь его убаюкала.
Какой-то частью сознания Серафим понимал, что происходит. Он рос на улицах, а затем в детдоме, и истории, которые многие более благополучные сверстники считали страшилками, для него были частью реальности. Кое-что из того, что заставило бы усомниться даже взрослых, он молча принимал на веру. Жизненный опыт научил его: нет такой мерзости, которая не могла бы обрести человеческое лицо.
Он встречал эти лица. Видел, как смотрит на него старший сын в первой приемной семье. Серафиму велено было называть его братом, но он только молча таращился исподлобья, закусив губу, а на ругань взрослых принимался мычать и вываливал язык, изображая идиота. А вот сынишка, семнадцатилетний козел, как раз любил использовать слово «братик». «Иди сюда, братик. Ложись со мной, поговорим по душам». Ну, Серафим был не дурак и прекрасно знал, чего от него хотят. Так что при себе он таскал маленькую отвертку и был готов пустить ее в ход. Правда, необходимости так и не возникло. Козел оказался ссыклом.
Иллюзий Серафим лишился очень рано. Родная бабка однажды провела ликбез, доходчиво объяснив, что его может ждать, если он пойдет смотреть с улыбчивым соседом щенят или котяток. Бабка донесла всю картину целиком буквально двумя метафорами, и пока потрясенный Серафим недоверчиво пялился на нее, еще и влепила ему оплеуху – чтобы крепче запомнил. Сработало. Он и запомнил, и поверил. Тем более его приятели по уличным играм позже подтвердили бабкину правоту и дополнили несколькими живописными подробностями.