Страница 92 из 708
– Вы мне это бросьте! – Мухин швырнул газету на стол и уселся в кресло. – Немедленно отправляйтесь в Цензурный комитет. Любые упоминания в прессе деятельности нашей Коллегии дозволены только с разрешения лица, возглавляющего её представительство! Пусть редакции газеты штраф выпишут. Да припугнут, что это они ещё легко отделались, поскольку привлекаются впервые.
– Да за что же так строго? Ну подумаешь, статья. Там ведь даже ничего не сказано напрямую.
– Господин Скуратов. – Мухин окатил меня ледяным взглядом. – Вы, кажется, не отдаёте себе отчёт, в какой организации служите. У нас тут не институт благородных девиц! Любые операции, осуществляемые нашим ведомством, могут освещаться прессой только с нашего позволения и только в том виде, в каком согласуем мы! Самодеятельность недопустима и является серьёзным нарушением! Я понимаю, что вам лестно читать о своих подвигах, однако первое, о чём следует помнить людям нашего звания, – служебный долг.
– Я вовсе не… – начал было я.
Мухин махнул рукой и протянул мне газету.
– Ступайте. И без головы редактора на блюдечке не возвращайтесь.
– Слушаюсь.
Я собрался было выходить, но Мухин поднял руку.
– И вот ещё что, Михаил Дмитриевич. Губернское управление прислало нам приказ разобраться с малахириумом, который вы нашли при взрыве на оружейном заводе.
Я постарался изобразить недоумение.
– Вот как? А где этот малахириум?
Мухин недовольно нахмурился.
– В архиве, должно быть. Там, где ему, согласно циркуляру, следует находиться до передачи в Горное ведомство. Почему вы спрашиваете об этом меня? Полагаете, что у меня нет других дел, кроме как самолично отслеживать местонахождение каждой из подотчётных единиц, коих по нашему отделению проходят сотни?
– Нет, но…
– Что – «но», Михаил Дмитриевич? Что – «но»?
Мухин всё более распалялся. Приказ руководства заметно испортил ему настроение. Вот уж чего Сильвестр Аполлонович терпеть не мог, так это работать.
«Он к этому малахириуму, небось, даже не прикасался, – поддержал мои мысли Захребетник. – Сдал в архив и думать о нём забыл. Хотя там слепой разглядит, что с амулетом не всё гладко. Вот же боров ленивый!»
– Я и так тружусь с утра до ночи не покладая рук, – продолжил возмущаться Мухин, – а тут ещё этот приказ! Но служба есть служба. Коли начальство требует, значит, будем разбираться. Задание это поручаю вам как самому молодому и перспективному сотруднику, поощряемому к тому же высшим руководством. – Он злорадно посмотрел на меня. – Изучите вопрос всесторонне, со всей тщательностью и составьте отчёт. Да такой, чтобы ясно было: мы тут не просто так! Мы реагируем. Получать поощрения – это, знаете ли, дело нехитрое. Трудиться, выполняя ответственное задание, – совсем иное. Вы всё поняли, господин Скуратов?
– Всё понял. Разрешите приступать?
– Приступайте. Да про статейку не забудьте! Этим вопросом займитесь немедля.
– Слушаюсь.
Я коротко поклонился и вышел.
«Ну, как и предсказывал Корш, – прокомментировал Захребетник. – Мухин даже не попытался вникнуть, что именно от него требуется. И на кого свалить „ответственное задание“, не размышлял ни секунды. Очевидный, по его мнению, висяк спихнул самому любимому своему подчинённому. Если начальство твоим отчётом останется недовольно, он тебе с наслаждением устроит разнос. А если вдруг, несмотря ни на что, выйдет что‑то дельное, все заслуги присвоит себе».
«Ну, нам‑то его лень только на руку, – мысленно отозвался я. – Зато теперь у меня есть карт‑бланш на любые действия. Могу совершенно официально, не вызывая подозрений, копаться в любых документах и расспрашивать кого угодно о чём угодно».
«Что и требовалось, да. Сперва только с этой статьёй разберись, иначе Мухин не отстанет».
«Да это понятно. Злится‑то он не на репортёра, а на меня. Мало того, что внеочередное звание получил, так теперь ещё в герои записали. А формально повод прицепиться есть, вот Мухин им и воспользовался».
В кабинет я решил не возвращаться. Вместо этого подошёл к гардеробщику Матвеичу. Он славился тем, что город знал вдоль и поперёк, никакой карты не надо.
– Слушай, Матвеич. А Цензурный комитет далеко отсюда?
– Не! Недалече. За четверть часа пешком дойдёте. Но ежели желаете коляску…
– Не надо, спасибо. Пройдусь.
Цензурный комитет располагался в том же здании, что и Комитет народного просвещения. Вошёл я, благодаря корочкам, беспрепятственно, а дальше начался сущий ад.
Швейцар, у которого я спросил, к кому мне идти, чтобы оставить жалобу, только руками развёл. Вот ежели бы я фамилию назвал и мне бы назначено было, тогда бы дело другого рода. А ежели я фамилии не знаю и не назначено, тут он не помощник. Попробуйте, ваше благородие, в секретариате спросить. Но только, ежели не назначено, то как же они вас примут?
– А где можно записаться, чтобы стало назначено?
– В секретариате. Наверное…
– А как я туда попаду, ежели не назначено?
Швейцар глубоко задумался. Неуверенно сказал:
– Ну, попробуйте просто так зайти. Только подождать придётся. Тама у них очередь.
– Из тех, кому назначено?
– Ага.
– Но ведь назначают всем на разное время?
– Должно быть, так. Не всем же вместе.
– А почему же тогда очередь?
– Не могу знать, ваше благородие!
– Ясно.
Я пошёл искать секретариат. У дверей кабинета действительно ожидали трое. Деловитый толстяк в приличном костюме, то и дело отирающий со лба пот – в коридоре было душно. Сухопарая седая дама с объёмистым ридикюлем и молодой человек с длинными космами засаленных волос. Нервный, худой и с бантом на шее вместо галстука. Сразу ясно: поэт. Появление конкурента троица встретила неодобрительно.
– На какое время вам назначено? – немедленно осведомилась дама.
Таким тоном, что я по нему одному должен был понять: на какое бы ни было назначено, это время безвозвратно ушло.
«Н‑да, Миша, – прокомментировал Захребетник. – Эту крепость с налёта не взять. Тут волшебные слова знать нужно».
«Какие?»
Ответить Захребетник не успел. Дверь кабинета распахнулась, из неё выскочил красный от негодования господин, прижимающий к груди какие‑то бумаги.
– Безобразие! – прошипел он. – В четвёртый раз заворачивают. Слыханное ли дело? Я в губернский совет буду жаловаться!
Очередь не обратила на стенания господина никакого внимания. Толстяк и дама с ридикюлем одновременно вскочили с мест и ненавидяще посмотрели друг на друга.