Страница 66 из 708
Глава 23 Чудо
На городового, которого привела Аглая, накинулись с разъяснениями, что произошло, все и сразу. Дюдюкин, который сам обо всём узнал четверть часа назад, старался больше всех.
На Куропаткина нацепили наручники. Городовой засел писать протокол. А я, добившись справедливости и успокоившись на этот счёт, подумал, что мерзавец Куропаткин может оказаться полезным. Внушительно сказал городовому:
— Вот что, братец. Ты пока пиши, я в ваши дела не лезу. А по нашим, магическим, мне с этим… господином отдельно побеседовать надо.
Увидев красные корочки, городовой с готовностью закивал.
— Как прикажете, ваше благородие. Мы к магии касательства не имеем. Ежели угодно, то я и выйти могу, чтобы не мешать.
— Не нужно. Пиши.
Я взял Куропаткина, съёжившегося в кресле, за плечо.
— Нет! — взвизгнул он. — Я никуда не пойду!
— Да ты чё? — улыбнулся Захребетник.
После этой улыбки Куропаткин к двери не пошёл, а побежал.
Я вывел его на чёрную лестницу. Достал из кармана детектор магии и предупредил:
— Врать не смей. Говорить будешь правду и только правду, ложь я почувствую. — Многозначительно показал Куропаткину детектор. К выявлению лжи он, разумеется, не имел никакого отношения, но Куропаткину знать об этом было не обязательно. — Вопрос первый. Где ты взял отмычку?
Куропаткин опустил голову. Пролепетал:
— Я не могу сказать! Ежели они узнают, мне конец! Это ужасные, ужасные люди!
— Да что ты. Ужаснее меня?
Я позволил Захребетнику перехватить контроль. И он взглянул на Куропаткина так, что тот затрясся.
«Сбавь накал, — мысленно буркнул я, — ещё помрёт со страху».
«Не учи учёного», — отмахнулся Захребетник.
И рявкнул:
— Ну⁈ Они далеко, а я — вот он! Если сейчас тебе шею сверну и скажу, что ты с лестницы упал, думаешь, плакать кто-то будет?
— Пощадите! — Куропаткин снова попытался упасть на колени.
— Говори, — приказал Захребетник. — Где отмычку взял?
— За… заказал.
— Да что ты. И где же? В трактире, на гарнир к отбивным?
— Именно что в трактире! — Теперь Куропаткин старался побыстрее всё рассказать. Видимо, пока я не передумал и не начал сворачивать ему шею. — Есть такой на окраине, у кирпичного завода. На вид — обычный трактир. Не хороший, но и не сказать чтобы дурной. Заходишь туда, спрашиваешь четверть штофа и солёных грибов. Говоришь, чтобы непременно чёрные грузди подали, а ежели нету, то никаких не надо. Хозяин тебе приносит четверть, закуску, а после якобы случайно человек подсаживается. И вот ему уже рассказываешь, что у тебя за дело. Человек слушает и цену называет. Ежели устраивает тебя, договариваетесь. Задаток оставляешь и ждёшь. А ежели нет, то вот бог, а вот порог. Торговаться они не торгуются.
— Ясно. И как ты на этого человека вышел? Через кого?
— Случайно получилось. — Куропаткин отвёл взгляд. — Пьяный разговор услыхал однажды. Сам не думал, что правда это, — а вот, поди ж ты.
— Ну, допустим, не случайно, а нарочно, и не услыхал, а подслушал, — усмехнулся я. — Но ладно, это в данном случае вопрос десятый… Что за человек? Где он берёт амулеты?
— Не знаю! — Куропаткин ударил себя в грудь. Наручники звякнули. — Честное благородное слово, не знаю! Он не говорил, а я и не думал спрашивать. Зачем мне?
«Слизняк, — буркнул Захребетник. — Но не врёт, спрашивать действительно не стал бы. Хотя если бы и спросил, сомневаюсь, что ему бы сказали. Идём?»
«В трактир?»
«Ну а куда ещё?»
Я согласно кивнул. Куропаткина вернул городовому.
Когда выходил из дома, в дверях меня остановила Аглая. Глядя в глаза, жарко прошептала:
— Спасибо, Михаил Дмитриевич! Я этого никогда не забуду!
«Балбес ты всё-таки, — ворчал Захребетник, пока мы ехали на извозчике. — Если и дальше так себя вести будешь, помрёшь холостяком. Помяни моё слово!»
— Как — так?
«Как балбес! Девица уже не знает, с какого ещё боку намекнуть, что ты ей нравишься. А ты пробухтел что-то себе под нос да мимо прошёл. Будто пень старый! Тебе сколько лет, двадцать или сто двадцать?»
— Да отстань ты от меня! Что я, по-твоему, должен был делать? В любви объясняться и жениться?
«Объясняться не обязательно. А жениться можно, почему нет? Прямо там, в коридоре, и женился бы. Потом отвёл бы к себе в комнату и ещё бы разок женился! А то и два, дело молодое…»
— Прекрати!
— Вы мне, ваше благородие? — недоуменно обернулся извозчик. — Потише ехать прикажете?
— Нет-нет, всё нормально, это я сам с собой. Далеко нам ещё?
— Недалече. Скоро основная дорога направо повернёт, к вокзалу. А нам с вами налево. Там сперва керосиновые склады будут, а за ними завод. Вам к проходной подъехать али как?
— Езжай к проходной.
О местонахождении трактира я решил не расспрашивать. Сам найду, вряд ли их там много.
Не ошибся. Трактир заприметил издали. Расплатившись с извозчиком, направился к нему.
Трактир назывался «Чудо». Интересно, название — специально с намёком или хозяину просто слово понравилось? Внутри-то никаких чудес не наблюдалось. Грязновато, окна пыльные, пахнет дешёвым табаком и горелым маслом. Сев за стол, я обнаружил, что ещё и локти липнут к столешнице.
Народу в трактире было немного. Посреди помещения обедал человек в помятом сюртуке, по виду приезжий — на стуле рядом с ним стоял потёртый саквояж. За соседним столом сидела молодая пара в дорожных костюмах, тоже с вещами. Пили чай. Явно коротают время в ожидании поезда, вокзал-то недалеко. Возле окна устроились три личности в замызганных картузах и негромко переговаривались. В дальнем углу, съёжившись, чтобы казаться незаметным, спал на лавке оборванный нищий.
Ко мне подходить никто не спешил. Хотя личности в картузах моё появление без внимания не оставили, прощупали взглядами с головы до ног.
«Вряд ли воры, — оценил троицу Захребетник. — Скорее, каталы».
— Кто?
«Профессиональные картёжники. В таких заведениях они высматривают, кого бы обдурить. Но сейчас не полезут, не их время. Отдыхают нечестивцы после тяжёлой трудовой ночи».
Ко мне не лезли не только каталы. Подходить вообще никто не спешил. Минут десять прошло, прежде чем появился детина лет двадцати пяти в застиранном фартуке.
— Чего изволите?
Мне показалось, он с трудом удержался от зевка.
— А что вы можете предложить?
— Ежели пообедать, то щи ленивые. И рассольник.
Я поморщился, изображая нерешительность. Помедлил и сказал: