Человек государев. Окталогия

Глава 12 Любовный напиток

На выходе меня остановил седобородый Матвеич, швейцар, гардеробщик и сторож нашей конторы в одном лице.

— Михаил Дмитриевич, прощения просим. А вы по служебной надобности али по какой другой? Отметить надобно, когда вернётесь, если вдруг искать вас будут.

Судя по виноватому взгляду, начальство поручило бедняге следить за моим присутствием на рабочем месте.

— По служебной, — вздохнул я. — Вот, жалобу иду разбирать. Знать бы ещё, где эта Замочная улица находится и как туда побыстрее добраться.

— Замочная? Так это в Чулковской слободе, — махнул рукой Матвеич, — почитай, на самой окраине. А вы что же, Михаил Дмитриевич, пешком туда собрались?

Я развёл руками.

— Не нажил я себе экипажа пока.

— Так у нас же для таких случаев служебная коляска есть, — просветил меня Матвеич. — Вам не сказали разве? Не извольте беспокоиться, сейчас кликну Кузьму, он вас куда надо свезёт.

Так что на Замочную улицу я добирался со всеми удобствами на пролётке. Кузьма оказался средних лет мужичком, хмурым и не слишком разговорчивым. Но довёз он меня быстро и сразу поинтересовался:

— Обратно поедете, ваше благородие? Ждать вас?

— Поеду, Кузьма, обязательно. На вот, — я кинул ему гривенник, — чаю выпей, пока меня ждать будешь.

Он неожиданно просветлел лицом и расплылся в улыбке.

— Благодарствую! Дождусь, не извольте беспокоиться, ваше благородие.

Одёрнув мундир и смахнув пылинки с плеча, я решительно двинулся по улице, отсчитывая номера домов.

«Куда это ты?» — вдруг поинтересовался Захребетник ехидным тоном.

— Как это куда? К «ведьме» Егорьевой, естественно. На неё же жалобу написали.

«Стоп!»

Захребетник так рявкнул, что я едва не споткнулся.

«Так дело не пойдёт. Запомни: разбирать жалобу надо с её автора. Кто ту бумагу писал?»

— Акулина Кривобокова, кажется.

«Вот её и навестим в первую очередь. Давай поспрашивай у местных кумушек, где такая живёт».

Ввязываться в спор с Захребетником я не стал и выполнил его указание. Это оказалось несложным — подошёл к старушкам, сидевшим на лавочке возле одного из домов, и за пару минут выяснил всё, что нужно. Акулина Кривобокова, овдовевшая солдатка, жила через три дома. Но сейчас её там было не застать, так как она работала стряпухой в трактире на соседней улице. Заодно мне выдали подробную характеристику на неё: детей нет, не пьёт, мужиков к себе не водит, дом держит в порядке, мужа бы ей, да только рябая она.

Поблагодарив «ареопаг» старушек, я отправился в тот самый трактир. Место оказалось на удивление чистым для заведения подобного рода на окраине. Зал был почти пустой, только в углу ломовые извозчики в высоких картузах пили чай из большого начищенного до блеска самовара.

Стоило мне войти, как из двери на кухню выскочил половой. Увидел мой мундир, дёрнулся и как ошпаренный метнулся обратно. И буквально через пять секунд мне навстречу примчался хозяин трактира.

— Добрый день, ваше благородие! Желаете отобедать? У нас…

Ты смотри, как чиновничий мундир работает. Даже заявись я сюда в одежде боярина, эффект был бы не таким поразительным.

— У вас Акулина Кривобокова работает?

— Акулька-то? У меня, ваше благородие. Натворила она чего? Если что, я за неё поручиться готов: баба не злая, в воровстве не замечена и готовит вкусно.

— Опросить нужно, как свидетеля. Позови-ка мне её для разговора.

— Сейчас сделаем, ваше благородие. Вы покамест сюда, у окошка, присядьте, чтобы удобнее было.

Акулина Кривобокова оказалась рябой женщиной лет под тридцать, слегка полноватой, с наивными голубыми глазами.

— Здеся я, ваше благородие. — Она поклонилась, поглядывая на меня с опаской.

Не успел я даже слова сказать, как Захребетник проснулся и взял управление на себя. Лицо у меня стало строгим, а голос низким и грозным.

— Ты писала жалобу на Варвару Егорьеву? Рассказывай, как всё было, без утайки.

— Так написала всё, ваше благородие, до словечка.

Захребетник зыркнул моими глазами, заставив Акулину вздрогнуть.

— Да, ваше превосходительство, не я это писала, а дьяк знакомый. Но он слово в слово всё записал.

Видя, что такой ответ меня не удовлетворил, стряпуха стала рассказывать. Многословно и отвлекаясь на всякую ерунду не по делу. Но Захребетник слушал не перебивая, и я вместе с ним. У меня возникло чувство, что он привык устраивать допросы и точно знает, как следует поступать.

— На праздник тезоименитства я блины поставила, думала, придут подруженьки, мы с ними чаю попьём. Тут слышу, в дом кто-то стучится, и голос мужской. А это Ванька, значит, Кособрюхов. Он мужик справный так-то, но вдовец уже года два как, и не пьёт сильно, столярную мастерскую держит. Я, думаю, чего это он пришёл? Может, хочет чего? А он, значица, заходит и ко мне так: здравствуй, мол, Акулина, вот шёл мимо, дай думаю загляну по-соседски, поздравлю с праздничком. У меня и пряники с собой, на гостинец.

Акулина шмыгнула носом и скороговоркой понеслась дальше.

— Ну я его усадила, не прогонять же. Чаю налила. Только отвернулась, чтобы блинов наложить, вижу в самоваре отражение. Ванька, значица, что-то мне в чай подливает из бутылки! Я блины выставила и говорю: ты Вань, слазий-ка в погреб, вареньица крыжовенного достань. Он пинджак снял, на стул повесил и в погреб полез. Пока он там искал варенье, я в карман пинджака и заглянула. А там зелье приворотное! Это он мне, значица, его и лил в чашку! Взяла я и половину бутылки разом-то и выпила.

— Зачем⁈ — Мы с Захребетником опешили оба.

— Так чтобы подействовало, ваше превосходительство! Он жеж не просто так мне его наливал, а с умыслом. Явно же замуж звать хочет.

Захребетник заржал у меня в голове, фыркая и хлопая несуществующей ладонью по несуществующему лбу.

— Предположим. Дальше что было?

— Дурно мне сделалось, ваше благородие. Голова закружилась, ноженьки держать перестали. Ванька увидел, что сомлела, и сбежал, только один блин и съел. А я потом весь день не своя была, и голова утром болела сильно. Вот я и решила — Варварка-знахарка дурное зелье варит, от которого здоровью вред и никакого толка.

— А налоги?

— Что налоги?

— В жалобе написано, что Варвара Егорьева не платит налоги.

— Так это ж всем ясно! Вы на неё посмотрите, ваше благородие, сразу поймёте — ведьма она и есть. А значица, и налоги не платит, они колдуны все такие.

— Понятно.