Человек государев. Окталогия

Глава 22 Симпатичные канцеляристки

– А вас, сударь, как зовут? – спросил я. – Если вы боитесь собак, то…

– Нет. Не боюсь. – Человек встал и подошёл ко мне. – Разрешите представиться: Никита Григорьевич Горынин.

Никита Григорьевич, в отличие от своих соседей, был бледен – так, словно вырос в подвале и солнечные лучи не касались его кожи никогда. Ярко‑зелёные глаза и чёрные волосы эту бледность только подчёркивали.

С первого взгляда Горынин мне показался хрупким, но когда он подал руку, я понял, что хрупкость обманчива. Рукопожатие у Никиты Григорьевича оказалось каменным.

После ритуала знакомства Лукерья поспешила поставить передо мной приборы, и я принялся ужинать. Новые соседи расспрашивали меня о московских новостях, но в процессе беседы выяснилось, что они, регулярно получающие газеты, знают куда больше, чем я, который почти месяц провёл в дороге.

Мне рассказали, что кормят здесь преотлично, Лукерья замечательно справляется с обязанностями и горничной, и кухарки. Завтрак подают в восемь часов.

Под конец ужина Лукерья, снующая от стола к кухне и обратно, с присутствием в столовой Принцессы свыклась, и собаке подали на ужин мозговую кость.

– Завтра‑то уж знать буду, получше тебя накормлю, – пообещала Лукерья, с умилением глядя, как Принцесса грызёт кость.

И осторожно тронула рыжий загривок. На этой чудесной ноте мы отправились спать.

На следующее утро, когда мы собирались на службу, в прихожую вышли уже в мундирах. Василий и Семён носили то же звание, что и я, а Никита оказался рангом выше, коллежский асессор.

Василий и Семён намеревались посетить рудник, а вот Горынин, как и я, собирался в Горное Ведомство.

– Пойдём вместе, – предложил он мне. – А после, если в конторе не задержат, можем немного пройтись, покажу тебе окрестности. Тебе ведь прежде в наших краях бывать не доводилось?

– Нет, прежде не бывал. А ты в Екатеринбурге родился? – На «ты» мы перешли ещё во время ужина.

– Не совсем там, – уклончиво ответил Горынин.

И поторопился надеть шинель.

Принцессу я оставил на попечительство Лукерьи, наказал собаке вести себя прилично, и мы с Горыниным отправились в контору Горного Ведомства.

В конторе я пошёл прямиком к Оползневу.

– Как устроились, – снова без намёка на вопросительную интонацию проговорил Оползневв.

– Прекрасно, благодарю вас.

– Вчера вы спрашивали, чем вам заниматься, – продолжил Оползнев. – Иван Карлович хвалит вашу отвагу, но не думаю, что здесь вам пригодится это качество. У нас не столица, баловать некому. Мошенники да бандиты не водятся.

Оползнев внушительно посмотрел на меня. Я подумал, что если бы мошенники и бандиты в этих бескрайних снегах даже и завелись, то при одном только взгляде на Оползнева побежали бы в церковь каяться и поступили на работу в богадельню, лишь бы никогда больше не встречаться с господином обер‑берг‑мейстером. Но вслух ничего подобного я, конечно, не сказал.

– А также Иван Карлович весьма хвалил вашу проницательность и умение видеть то, чего другие не замечают, – закончил Оползнев. – Посему я подобрал занятие, которое вас увлечёт и поможет проявить свои наилучшие качества. Отправляйтесь сейчас в канцелярию. Прикажите, чтобы они подобрали вам отчёты о заряжении малахириума за последние пятьдесят лет.

– Какие отчёты, простите? – не понял я.

– К нам сюда привозят пустые кубики малахириума. Мы на руднике их заряжаем, – пояснил Оползнев. – Согласно циркуляру этот процесс всегда идёт под наблюдением одного из наших сотрудников. После сотрудник составляет отчёт – сколько кубиков и в какой срок было заряжено. Подготовьте для меня выписку с этих отчётов. Когда заряжали малахириум, сколько кубиков, в какой срок, кто из сотрудников при сем процессе присутствовал.

– Пятьдесят лет? – пробормотал я. – Но это сколько же отчётов будет?

– Вот вы и узнаете. А пока будете готовить записку, быть может, на что‑то обратите внимание.

– На что?

– Кабы я знал, вам бы не поручал, – отрезал Оползнев. – Пошёл бы да сам поглядел.

«И правда, – гоготнул Захребетник. – Узнаю местных! Время идёт, но ничего не меняется. Хоть где‑то стабильность».

– Разместиться можете в третьем кабинете, – сказал Оползнев. – Вам понятно.

Последние слова он снова произнёс без вопросительной интонации. И мне ничего не оставалось, кроме как подтвердить:

– Так точно, ваше высокородие, всё понятно. Разрешите приступать?

Оползнев кивнул и углубился в бумаги на столе. Я вышел. И лишь потом сообразил, что забыл спросить, где находится канцелярия.

Возвращаться к Оползневу не хотелось. Ну и ладно, здешнее управление не Серый дом. Уж как‑нибудь разберусь. И с канцеляристками познакомлюсь, вдруг есть симпатичные?

Повеселев от этих мыслей, я спустился на первый этаж. Пошёл по коридору, рассматривая выходящие в него двери. И довольно скоро увидел дверь с табличкой «Канцелярия».

Я постучал.

– Входите.

Голос и интонация были так похожи на Оползнева, что я невольно ещё раз взглянул на дверь. Да нет, всё правильно. Канцелярия.

Я вошёл.

За столом напротив входа сидел старик. Он был совершенно лыс. Лысина его, как и лицо, отливала глубоким малахитовым цветом. А заостренный череп и длинная морщинистая шея делали старика похожим на ящерицу ещё больше, чем был похож Оползнев.

«Канцеляристки, говоришь, – загоготал Захребетник. – Симпатичные, говоришь?»

Старик вопросительно посмотрел на меня.

– Меня зовут Михаил Дмитриевич Скуратов, – представился я. – Я сотрудник Государевой Коллегии. Командирован из Москвы.

Старик продолжал смотреть. Общительность в число его наиглавнейших качеств явно не входила.

Я рассказал о задании, полученном от Оползнева. Вспомнил тульский архив, незабвенную Розалию Сигизмундовну и едва не застонал: неужели и здесь для того, чтобы получить доступ к документам, мне потребуется написать служебную записку и заверить её у Оползнева?

Однако ничего подобного не произошло. Выслушав меня, старик молча встал и ушёл за стеллажи, которыми было уставлено помещение позади него.

В стеллажах он довольно долго чем‑то шаркал, а когда показался оттуда, я бросился ему на помощь. Стопка папок, которую тащил пожилой канцелярист, закрывала его с головой.

Перехватив половину, я крякнул. Папки оказались тяжёлыми. Хотя старик, кажется, не испытывал никаких неудобств. Грохнув папки на стол перед собой, он объявил: