Страница 226 из 708
«Слава богу! Я начинаю думать, что ты встал на путь исправления».
«Ты же здесь не один, – рассудительно продолжил Захребетник. – А второй шубы, чтобы поделиться с Щегловым, нет».
«Ах, вот в чём дело! Я ошибся. Ты всё‑таки неисправим…»
Общаясь с Захребетником, я осматривал комнату. Кое‑какой опыт в этом у меня уже был, да и совместная работа с Ловчинским и Колобком сказывалась. Я перенял у новых коллег их метод работы и старался не упустить ни одной детали.
Я вытряхнул вещи из чемоданов, заглянул во все отделения и ощупал шёлковую подкладку. Просмотрел все полки в платяном шкафу и ящики в комоде, простучал то и другое на предмет потайных ниш. Морщась от брезгливости, перетряхнул постель и заглянул под перину. Затем достал «регент» и осмотрел комнату с его помощью.
Ничего.
Единственный вывод, который я мог сделать по результатам обыска: собирался Лепёхин в спешке, а уезжать планировал, вероятнее всего, навсегда. Я нашёл мешочек с золотыми монетами, драгоценными запонками и заколками для галстука. Все ценности, которыми владел, Лепёхин собирался увезти с собой.
Когда я свернул лежащий на полу ковёр – вдруг под ним спрятаны письма или документы, – из холла послышались голоса.
Я вышел в коридор.
Оказалось, что Ломов отыскал и привёз горничную, которая убиралась в доме. Увидев Лепёхина, лежащего у подножия лестницы с окровавленным лицом, девушка побледнела и попыталась упасть в обморок.
Щеглов увёл её в столовую.
– Давно вы здесь служите? – начал он.
– Не очень. Год с небольшим. Я учусь на модистку в мастерской господина Зайцева, а за эту работу взялась, чтобы было на что жить и оплачивать учёбу. Тут ведь не полный день занят, к обеду я освобождаюсь.
– Вы приходили сюда ежедневно?
– Да, ваше благородие. Приходила утром, прибиралась в комнатах и столовой после завтрака. Раз в неделю относила в прачечную грязное бельё и забирала чистое. Время от времени мыла окна, натирала полы. Иногда хозяин просил купить что‑то в лавке.
– Что за человек был ваш хозяин?
Горничная пожала плечами.
– Человек как человек. Не лучше других и не хуже.
Однако мне показалось, что перед тем, как ответить, она замялась. От Щеглова это тоже не ускользнуло.
– Говорите начистоту, – посоветовал он. – Хозяин вас никогда уже не осудит, а нам, грешным, каждое лыко в строку. Что было не так с вашим хозяином?
– Да всё так… – Горничная снова замялась. – Только какой‑то он будто скользкий был, понимаете? Неприятный. Как у него дело какое сладится, так он руки потирает вот так, – она потёрла друг о друга ладошки, – и хехекает. Будто не взрослый человек, а школяр – стул учителю клеем намазал и ждёт, покуда тот присядет. И приговаривал всё: эх, милочка, вы вот знать не знаете, а ведь скоро в жизни всё совсем по‑другому будет! Всё переменится.
– Что – по‑другому? – быстро спросил Щеглов. – Что переменится?
Горничная пожала плечами.
– Не знаю. Я не спрашивала, мне неприятно было с ним разговаривать. Я всегда отвечала: «Да, сударь», и продолжала заниматься своими делами. Если хозяин в это время находился дома, старалась не обращать на него внимания. Я давно бы ушла, но платил господин Лепёхин хорошо, да и устроили меня по знакомству. Неудобно было от места отказываться. Когда я получила расчёт, уж так обрадовалась!
– А вы получили расчёт?
– Ну да, – удивилась горничная. – Потому сегодня и не пришла. Вчера вечером посыльный принёс записку, в которой господин Лепёхин сообщал, что уезжает, и мои услуги больше не требуется. В конверте лежали деньги, оплата до конца месяца. Я до того обрадовалась, что решила даже рекомендательных писем не просить, чтобы больше уж сюда не возвращаться.
– Ясно, – пробормотал Щеглов. – У Лепёхина бывали гости?
– Госпожа Коробейникова. Но вам о ней, полагаю, уже сообщили.
– Сообщили. А кто‑то помимо неё?
Горничная покачала головой.
– Я никого не видела, я ведь приходила по утрам. Но гость иной раз заглядывал. В столовой и кабинете было накурено, хотя сам господин Лепёхин не курит… не курил. И когда я убирала со стола, видела, что накрыто на две персоны.
– Вы сказали «гость»? – ухватился за слово Щеглов. – Полагаете, что это был один и тот же человек?
– Да. Думаю, что один и тот же.
– Почему вы так думаете?
– Окурки в пепельнице. Всегда одинаковые, от одних и тех же папирос.
– А что за папиросы, не вспомните?
– Помню, «Сенаторские». Этот господин как‑то оставил на столе пустую коробку. Картинка была красивая, я и запомнила.
– Вы очень наблюдательны, – похвалил Щеглов, делая пометки в блокноте. – А ещё что‑то об этом господине, приходившем в гости, можете рассказать?
– Он любит ямайский ром. Самый дорогой, в лавке Крашенинникова бутылка идёт по два рубля девяносто копеек. Господин Лепёхин крепких напитков не употреблял. А когда приходил этот господин, на столе всегда появлялся ром.
– Отлично! Милочка моя, вы просто кладезь ценной информации. И когда этот господин приходил в последний раз?
– Давно. Около месяца назад.
Щеглов вздохнул.
– Ясно. Что‑то ещё об этом господине можете рассказать?
Горничная задумалась. И вдруг сказала:
– Он рисовал картинки.
– Картинки? – Щеглов подался вперёд. – Что за картинки?
– Ох, да всякие. Бывает, знаете, у некоторых людей привычка: во время разговора начинают что‑то черкать на листе бумаги…
– Знаю, а как же. Бывают такие люди. А ну, идёмте со мной!
Мы вместе с горничной и Щегловым прошли в кабинет покойного Лепёхина. Там после обыска всё было перевёрнуто вверх дном.
– Ох… – пробормотала горничная, остановившись на пороге. – Когда я уходила, такого беспорядка не было, клянусь!
– Знаю, милочка, знаю, – успокоил её Щеглов. – Не обращайте внимания на беспорядок. Посмотрите, есть здесь где‑то рисунки, о которых вы говорили?
Горничная принялась осматривать бумаги на столе. Не найдя нужного, покачала головой:
– Нет, увы. Господин Лепёхин эти листки никогда не хранил, выбрасывал.
– Жаль. А что было на рисунках, можете припомнить?
– Ох, да чего только не было! Цветы какие‑то необыкновенные, ни на что не похожие. Фигурки животных – тоже небывалые. И до того хорошо нарисовано, будто живые картинки!
Щеглов приподнял бровь.
– Небывалые, говорите?