Страница 175 из 708
Слушая их разговор, я всё больше убеждался, что у этих двоих была очень бурная молодость. Значит, Корш ученик дяди? Ещё бы узнать, чему именно дядя его учил. Или это образное выражение? И точно так же лет через двадцать уже Корш будет называть меня учеником.
«А мне интересно, – не мог не влезть Захребетник, – Сыч и Коршун – это дружеские клички или официальные оперативные псевдонимы?»
Оба статских советника, один в отставке, другой действующий, сыпали незнакомыми именами и названиями, посмеиваясь одним им понятным шуткам. Пока наконец Корш не обратил внимание на меня.
– Что, Сыч, отпустим молодое дарование? Что он мается, всё равно наших разговоров не понимает.
– Иди, Миша, – кивнул дядя. – Завтра к обеду приезжай, проводишь меня на поезд.
– А мы с тобой, – донеслось до меня, когда я выходил из кабинета, – ко мне сейчас поедем. У меня для такого случая как раз припасена бутылочка…
Я улыбнулся и закрыл дверь. Пусть пообщаются, дяде это будет в радость.
На следующий день я провожал дядю на поезд и старался не показать накатившую грусть.
– Жаль, что ты так быстро уезжаешь.
– Привыкай быть один, – дядя после посиделок с Коршем выглядел слегка помятым и мрачным. – Мне не так много осталось.
Он тяжело посмотрел на меня, заметил печаль во взгляде и смягчился.
– Всё будет хорошо, Миша. У тебя всё впереди: и карьера, и семья. Кстати, Корш хочет сделать тебе интересное предложение.
– Какое?
– Он сам скажет. Хорошо подумай, принимать его или нет. Указывать тебе я не буду, но даю тебе слово: Коршу можешь верить. Он человек надёжный, не обманет. И за людей своих стоит горой, никого не бросает.
Дядя обернулся, будто проверяя, что поезд не уйдёт без него, и продолжил:
– Но если согласишься на его предложение, то не забывай, кто тебя двигал. И покровителя не меняй – предателей никто не любит. Верность в нашем деле ценится на вес золота. Понял?
Я кивнул.
– Вот и молодец. Всё, пойду я в поезд: долгие проводы – лишние слёзы.
Мы обнялись, и старик зашёл в вагон. Уже на лесенке он обернулся.
– Поедешь в отпуск на воды, заезжай, проведай старика. И писать не забывай!
Он махнул рукой и исчез в вагоне. А через пять минут состав тронулся, снова оставляя меня в одиночестве.
«Вот ты неблагодарный! – возмутился Захребетник. – Я, между прочим, всегда с тобой».
«Увы, увы, от тебя даже в ванной комнате не скроешься».
«Очень надо за тобой подглядывать, – фыркнул он. – Да и что я там не видел?»
Я вздохнул и не стал продолжать бесполезный разговор. Лучше поеду на службу, помогу Саратовцеву, а то он скоро там ночевать будет.
В субботу утром я снова оказался на вокзале. Провожать Зубова прибыл едва ли не весь его полк. И не поленились ведь подняться! А помимо сослуживцев явились компаньоны Григория по кабакам, карточным столам и разного рода увеселительным заведениям. Процессия из экипажей заняла всю улицу. Извозчик нам гордо сообщил, что «этаким манером» не провожали даже губернатора.
Отмечать проводы зубовские товарищи начали ещё по дороге. Моё присутствие, на которое так рассчитывал Зубов, удержало их лишь от того, чтобы поить его самого, себе провожающие ни в чём не отказывали.
Из экипажей то и дело доносились хлопки – вылетали пробки из бутылок с шампанским, заставляя прохожих шарахаться. Зубов, едущий во главе процессии, завистливо вздыхал.
Дорога до вокзала заняла около часа, и большая часть тех, кто ехал в кавалькаде, к моменту прибытия находилась уже изрядно навеселе. Меньшая часть тоже была навеселе, но пока не изрядно. Трезвых осталось двое, Зубов и я. Зубов по‑прежнему соблюдал обет трезвости, который вынужден был дать, а я не пил из солидарности с ним. Должен же быть в компании хотя бы один трезвый провожающий. Дабы проконтролировать тот факт, что мы провожаем того, кого надо, туда, куда ему надо.
«Да о чём тут думать, – загоготал Захребетник. – Адрес давно известен! Третья улица Строителей, дом двадцать пять, квартира двенадцать. А кого отправлять, то уже вопрос десятый».
Естественным образом сопровождать Зубова в его метаниях по вокзалу пришлось опять‑таки мне. Погрузить в багажный вагон пушку и парадный портрет оказалось непростым делом. Сначала следовало взвесить и измерить багаж, затем оплатить в кассе его провоз согласно прейскуранту, получить квитанцию об оплате и уже с этой квитанцией сопровождать груз к багажному вагону. На вопрос Зубова, нельзя ли отдать квитанцию носильщику, строгий седой кассир категорически ответил:
– А ежели вы по прибытии багажа в пункт назначения чего‑то не досчитаетесь? Кто отвечать будет, носильщик?
– Да почему же не досчитаюсь?
– Да мало ли что! Всякое бывает. Мы, конечно, стараемся ворьё на вокзал не допускать, но за всеми разве уследишь?
– Хотел бы я посмотреть на того вора, который решит незаметно утащить чугунную пушку и парадный портрет, – фыркнул я.
– А вы не смейтесь, ваше благородие, – насупился кассир. – Ворьё, оно такое. Давеча вот в саду купца Савраскина мраморную чашу в три обхвата от фонтана отломали и унесли, чуть не средь бела дня! А у него там и сторож, и две собаки злющие. А у нас тут вокзал, к каждому носильщику сторожа с собакой не приставить. Так что порядок такой, что своё имущество надобно сопровождать до багажного вагона и следить за погрузкой самолично. После, как погрузят, они вам на квитанцию печать поставят.
Ну, что тут сказать. Хорошо, что приехали мы за два часа до отправления! Другое дело, что провести это время Зубов планировал совершенно иначе, но тут уж человек предполагает, а располагает известно кто. Теперь уже, после всех проволочек с багажом, времени оставалось не так много.
Носильщик, одетый в униформу, толкал тележку с погруженными на неё пушкой и замотанным в холстину портретом, мы с Зубовым шагали следом. «Чистую» благородную публику, пассажиров первого и второго класса, мы уже миновали, нарядные синие и золотисто‑жёлтые вагоны остались позади. Мы шли мимо зелёных вагонов третьего класса. Впереди были ещё серые – четвёртый класс, и лишь в самом конце состава находился багажный вагон.