Страница 14 из 16
Ф. И. Пакетов
Нас разбудил звонок. Его осиное жужжание с присвистом беспрерывно летало по квартире. Я бухнул подушку на лицо, которое от боли гудело, как пчелиный улей, и попытался заснуть обратно. Но даже через подушку было слышно, как за стенкой начала метаться мама, в спешке приводя себя в гостеприимный вид и то и дело с грохотом натыкаясь на что-нибудь в полумраке. Папа свернулся на своей лежанке в клубок и натянул одеяло на голову.
Игнорировать жужжание было невозможно. Гость не уходил. Мы уже подумали, что кто-то опять пришел ругаться. Потому что с такой настойчивостью по утрам ходят только ругаться. Так что через пару минут мы боевым рядом выстроились в коридоре. Мама – умытая, в красивом сарафане, а мы с папой – взлохмаченные, в трусах и накидках из постельного белья.
За дверью обнаружилась Пескарик.
– Доброе утро! – поздоровалась она и без всякого приглашения переступила порог.
Мама с папой переглянулись.
– Это ко мне, – объявил я.
– Чё это вы спите в девять часов? – строго спросила девчонка, рассматривая наши утренние одежды: папину простыню в цветочек, подвешенную через плечо, как экзбмис, и мое одеяло в клетку, завязанное уголками на груди, как мантия.
Папа подтянул свой экзомис, а мама погляделась в зеркало и поправила волосы.
– Мы безработные, – метнув укоризненный взгляд в папу, стала оправдываться мама. – Нам некуда рано вставать.
– Бывает, – неопределенно кивнула гостья. – А ты чего побитый? Ты куда всю деньгу дел? – перевела она осуждающий взгляд на меня.
Я схватил ее за локоть, потащил в комнату и захлопнул дверь с красным флагом из футболки «Осторожно, злая собака» прямо перед родительскими любопытными носами.
Из-за вчерашней драки карман, набитый деньгами, совершенно выпал у меня из памяти.
Я указал на шорты, брошенные на стул:
– Вон.
Она, наверно, подумала, что я ее обманул и присвоил себе весь наш общак. Я сразу на это обиделся. Тем более что меня так разукрасили, считай, из-за нее. Ведь она меня бросила на произвол судьбы ради пряников.
Запустив руку в карман шорт и похрустев нашим состоянием, девчонка стала более участливой.
– Кто тебя побил?
– Какой-то Толстошей из деревни, – нехотя отчитался я.
– А ты его?
– И я его, – прихвастнул я.
Правильнее было бы сказать, что я его покусал, но эту подробность я опустил.
Елена мою обиду не заметила и стала деловито раскладывать деньги на кровати стопками из одинаковых купюр. Получилось одна пятитысячная, семь тысячных, одиннадцать по пятьсот и еще воздушная стопка соток. Всего восемнадцать девятьсот.
– Где аппарат будем брать? – Девчонка посмотрела на меня вопросительно.
– А я откуда знаю? – не выходя из образа обиженного рыцаря, буркнул я. – У меня даже телефона нормального нет.
Елена задумчиво изучала люстру на потолке.
– У меня тоже. Надо с бабушкой посоветоваться. Она мудрая, как могила.
По всей видимости, девчонка спутала какую-то поговорку. Я оттаял. Невозможно обижаться на того, кто сравнивает свою бабушку с могилой.
Напарница в ответ кинула в меня опустошенными шортами:
– Одевайся.
– Фимочка, – донесся из-за двери вкрадчивый мамин голос, – твоя гостья гренки будет?
В маме явно не просто так прорезались кулинарные способности – ей было жутко интересно, что это за девчонка таскается ко мне в такую рань.
– Мы уже уходим! – крикнул я через закрытую дверь.
– Еще как буду! – крикнула Пескарик.
Стола и табуреток на кухне с нашего переезда не прибавилось. Мама расположилась у плиты, папа – у стены, а мы примостились с тарелками на подоконнике. Папа так и стоял в простыне греческого вида, потому что все его вещи были в комнате, в которой мы закрывались. А ему больше хотелось общаться с Пескариком, чем бежать переодеваться. Это же не то ли Фу, то ли Му, то ли Чан, а целая девчонка-поджигатель! К тому же папа был большой поклонник Древней Греции и их одежд и ритуалов.
– Это с тобой он площадку сжег? – строго спросил папа Елену.
– Со мной, – кивнула та.
Папе, кажется, понравилось, что она не лебезила и не оправдывалась.
– Ну новый-то поджог не планируете? – поинтересовался он.
– Как пойдет… – протянула гостья.
– Хм… – кивнул папа.
– Чем будете заниматься так рано? – поддержала светскую беседу мама.
– К ба-быф-ке паф-дем, – сказала Пескарик с набитым гренками ртом.
Поскольку свои три куска она смолотила быстрее всех, скоро стала зевать от скуки и вертеть головой.
– Вам нужны стол и стулья, а то пусто, – заметила она.
– Аха, – закивали мы, жуя.
Как будто было неочевидно, что нам нужны стол и стулья!
Повисла пауза.
– А какое полное имя у вашего сына? – опять попыталась она выведать всю мою подноготную.
– Папа, не смей! – пригрозил я.
– Фемистокл! – гордо сказал папа.
Я шлепнул себя ладонью по опущенному лбу, показывая, что крайне разочарован папиной говорливостью.
– Это имя такое? – удивилась Елена.
– Это имя знаменитого греческого полководца! – объяснила мама.
– Он превратил Афины в морскую державу и добился победы над персами, которые напали на Грецию! – добавил папа.
Девчонка выслушала эту историческую справку с интересом.
– Молодец, – одобрила она победы греческого полководца. – А вас как зовут?
– Анна, – сказала мама.
– Иван, – сказал папа.
– А фамилия у вас какая? – не унималась девчонка, словно помешалась на именах.
– Пакетовы, – гордо ответила мама.
Пескарик опять задумалась и, обработав всю полученную информацию, переспросила:
– То есть ты Фемистокл Иваныч Пакетов?
Я испустил из себя что-то среднее между громким вздохом и рычанием, а мои родители довольно закивали.
– Красиво… – сказала Елена, подумав.
Тут мама и папа прямо расцвели, потому что обычно все надо мной смеялись из-за имени, а в школе даже дразнили «Пакетом фекалий». Поэтому я свое имя и ненавидел.
Ясно было, что родители уже простили моей напарнице и сгоревшую площадку, и Антоныча, и даже были готовы хоть каждый день вставать пораньше, чтобы кормить ее гренками.