Страница 11 из 12
– Нет, – я самую малость покривила душой. – А что?
– Да ничего… Получается, она, зараза, тогда была права.
– Ну, не совсем. И точно не по форме… – начала я.
– Знаешь, почему я ушла от Ермолаева? – перебила Алейник. – Окончательно ушла. Петька обиделся на слова Прониной и решил мне доказать, что он взрослый и полезный человек, а не саночки. Поэтому предложил срочно родить ребёнка, цитирую: «Пока Бестужева-младшая не выросла, ну, чтоб играли вместе». Отличная ж идея, да? Вот он и стал её активно продвигать. Выпрашивать у меня ребёнка, как ребёнок выпрашивает собаку. Сидим такие в Немчиновке, оба без работы, в бабкиных кофтах, и собираемся играть с Бестужевой-младшей.
– Ох, – только и сказала я.
– Ну, он и сам младший, так-то. В смысле в семье своей. И младенцев с девяти лет не нянчил, как я, не понимает, что это такое… Игрун. В общем, Пронина была, конечно, права, – повторила Алейник хмуро. – Но видеть я её больше не хочу. Никогда.
Я тоже не видела Светку. И почти с ней не общалась. Думала, совсем не буду, а потом получила электронное письмо от Мишлен.
Тогда у меня ещё не было привычки проверять почту каждые две секунды, зато была годовалая и очень энергичная дочь в стадии «где мама!». К тому же имя отправителя – Helen Schneider – намекало скорее на спам, чем на общее студенческое прошлое. Короче, Ленино послание я обнаружила далеко не сразу. И лишь кликнув на него, вспомнила, что у её парня, а теперь мужа Гены фамилия Шнайдер (уж, конечно, не Гологузов).
«Дорогая Фрося, – писала Мишлен. – Надеюсь, у тебя всё хорошо и ты отлично провела лето! Твой адрес дала мне Света Пронина. Она же во время той фраппирующей части нашей встречи выпускников (во формулирует, восхитилась я) заронила в моей душе сомнения, которыми я должна – и даже обязана – поделиться с тобой. Возможно, ты помнишь, что перед уходом Света упомянула некоего человека, чью жизнь я по незнанию и легкомыслию сломала. Как позже выяснилось, она имела в виду тебя. А также отчасти нашего общего хорошего друга Митю Завадского. Считаю, нам нужно в этом разобраться.
Ситуация была следующей. В июне 1999 года состоялся коллективный выезд нашей группы на водохранилище. Гена, который также присутствовал, и я после неё поехали ночевать домой, а какая-то часть наших друзей остались у Мити Завадского. На следующее утро мы со Светой Прониной заехали на факультет, точнее, в Горьковскую библиотеку, чтобы сдать несколько книг. Между библиотекой и факультетом нам встретился Лёша Бестужев. Он в коллективном выезде не участвовал. Далее привожу диалог, который мы специально со всей возможной точностью восстановили вместе со Светой.
Я: Лёша, привет! Как дела? Почему тебя вчера не было?
Лёша: Хэй. В семье проблемы. Разве Фрося не говорила?
Я: Очень жаль. А Фросю я почти не видела.
Лёша: Почти? Она, значит, ездила со всеми?
Я: Да.
Лёша: Почему ж тогда ты её не видела?
Я: (задумавшись). Да что-то не помню… Сначала она точно была, а потом они с Митей Завадским ушли за водой и так и не вернулись.
Света: Ну, как не вернулись, вернулись, конечно! Лен, пойдём…
Лёша: Хм, а ночевала она где?
Я: Тоже у Мити, кажется.
Света: Да там ВСЕ ночевали.
Я: Ну, мы с тобой уехали, а Фрося осталась.
Лёша: Ясно…
Света: Ничего тебе не ясно.
Лёша: А вы сейчас куда?
Света: Никуда. Лен, шевелись…
Я: Мы в «Оладийную», туда и все остальные придут к часу дня. Приходи тоже?
Дальше Лена ещё долго оправдывалась, объясняла, что никого не хотела огорчить/фраппировать и просто не увидела связи между своими словами и дракой в «Оладийной». А Светка тогда не стала раскрывать ей глаза – зачем?
Надо же. Так вот кто, оказывается, Хмырёнку на Хмыря накапал… Уму непостижимо, что это Мишлен. Я подозревала кого угодно – больше всех, кстати, Светку, – но не её. И видела в той ситуации злой умысел, а его не было.
С письмом я просидела молча минут десять. Повздыхала над несбывшимся. Поругала фигурантов драмы. Потом ответила Хелен Шнайдер всё, что она хотела бы прочитать. Сказала, что никто не виноват, жизнь идёт вперёд, мы с Бестужевым теперь воспитываем дочь и ни о чём не жалеем.
Тут воспитуемая дочь подала голос, и я обо всём на время забыла. А вечером получила СМС: «Василева, я тебе противна?» Это уже явно была не Мишлен. «Нет», – ответила я Светке, подумав. Конечно, она обидела кучу людей и подпортила праздник. Но вряд ли ею двигала ненависть. Скорее, обострённое чувство справедливости и некая своя боль. К тому же тот скандал в чём-то спровоцировал решение давно не решаемых проблем, это даже Алейник признавала… Ну и ещё Митя тогда не злился, а обнимал Светку и поил кофе. Та картина засела у меня в голове и не давала сердиться на Пронину.
От Светки пришло ещё «спасибо». Видите, я почти не обманула Алейник: нашу переписку сложно было назвать общением.
В конце октября я решила, что пора прекращать кормить грудью: для Наташи это уже стало скорее развлечением, чем необходимостью. В Большой Газете как раз появилась вакансия ответсека: открывали очередное приложение – про здоровье, что ли. Алейник узнала о ней первой, сразу мне позвонила и спросила, устроить ли собеседование. Я рассказала Бестужеву. Он помрачнел, но ответил: иди. Рановато, конечно, Наташа маленькая, жалко её, но иди. Мы по деньгам и так справляемся, но иди. Няню придётся искать, но иди…
Собеседование назначили на понедельник. В выходные Бестужев поехал на машине в Серпухов, а мы с Наташей навещали в Кунцево Алейник и Дагирова: я хотела отрепетировать с Таськой своё интервью. Домой вернулись довольно поздно, Наташа устала и подхныкивала. Машина Бестужева уже стояла во дворе. Сам он открыл дверь несколько смущённый, попятился, будто что-то пытался от нас заслонить. Наташа сразу просветлела: «Папа!», стала проситься к нему на руки прямо в уличном комбинезоне.