Музыкальные страдания

2. Ombra adorata[49]

Рассказ в переводе Марии Андреевны Бекетовой

Есть в музыке что-то неизъяснимо чудесное! Как мало проник человек в ее глубокие тайны! Не живет ли она в груди самого человека, наполняя его душу своими благодатными образами так, что весь дух его обращается к ним и новая, просветленная жизнь уже здесь отрывает его от водоворота и угнетающей муки земного существования? Да, какая-то божественная сила проникает в него и, с детски набожным чувством отдаваясь тому, что возбуждает в нем его дух, он начинает говорить языком неведомого романтического царства духов и, подобно ученику, громко читающему волшебную книгу мастера[50], бессознательно вызывает из души своей те дивные образы, сияющими хороводами несущиеся через жизнь, которые наполняют всякого, кто их видит, бесконечной, невыразимой тоской стремления.

Как сжималась моя грудь, когда я вошел в концертную залу. Как я был подавлен гнетом тех ничтожных мелочей, которые, как ядовитые, жалящие гады, преследуют и мучают в этой жалкой жизни людей, и в особенности художников, так как часто им хотелось бы покончить с этими вечно язвящими муками одним сильным ударом, избавляющим навсегда от всякой земной скорби. Ты понял унылый взгляд, который я бросил тебе, верный друг: тысячу раз благодарю тебя за то, что ты занял мое место у фортепьяно в то время, как я искал самый темный угол во всей зале. Какую отговорку нашел ты? Как удалось тебе устроить так, что вместо большой C-moll’ной бетховенской увертюры сыграли короткую, незначительную увертюру композитора, не дошедшего еще до мастерства? И за это благодарю тебя из глубины моего сердца. Что сталось бы со мной, если бы ко мне, почти раздавленному земными скорбями, которые обрушились на меня за последнее время, вдруг приступил могучий дух Бетховена и в жарких объятиях, подобных расплавленному металлу, унес бы в царство неизмеримого и необъятного, открываемое его гремящими звуками?

Когда увертюра в детском ликовании закончилась трубами и литаврами, наступила спокойная пауза как бы в ожидании чего-то важного. Это меня облегчило, я закрыл глаза и, ища в душе более приятных образов, чем те, которые меня только что окружали, забыл о концерте, а вместе с тем, конечно, и о его программе, которая была мне известна. Пауза длилась довольно долго, и вот наконец начался ритурнель[51] какой-то арии. Это было очень нежно, и простыми, но в глубину души проникавшими звуками, казалось, говорило о стремлении, в котором благочестивое чувство возносится к небу, находя там все дорогое, что у него отнято. И вот, как небесный свет, просиял из оркестра чистый, звенящий женский голос:

Tranquillo io sono, fra poco teco saro, mia vita![52]

Кто опишет то чувство, которое меня пронизало? Скорбь, снедавшая мне душу, растаяла в унылом стремлении, пролившем небесный бальзам на все мои раны. Все было забыто, и я, восхищенный, внимал только звукам, которые лились на меня, утешая, точно будто исходя из другого мира.

Тема арии «Ombra adorata» так же проста, как и речитатив, за которым она следует, но она также задушевна и также проникновенно говорит сердцу о состоянии души, которая возносится над земной скорбью в блаженной надежде увидеть в лучшем и высшем мире исполнение всего, что обещано. Как в этом простом сочинении все безыскусственно и натурально следует одно за другим; предложения движутся только в тонике[53] и доминанте[54]; никаких резких переходов, никаких изысканных фигур, песня течет, как серебристый ручей меж сияющими цветами. Но разве не нужна была мастеру именно волшебная тайна, чтобы придать простейшей мелодии самой безыскусственной структуры эту невыразимую силу непобедимой власти над каждым чувствительным сердцем? В удивительно светлых и ясных украшениях мелодии душа несется на быстрых крыльях через сияющие облака; это громкое ликование просветленных духов.

Как всякое сочинение, так глубоко прочувствованное мастером, эта вещь требует глубокого понимания и должна быть передана с чувством, я сказал бы, с чисто выраженным предчувствием сверхчеловеческого, которое есть в характере самой мелодии. Согласно требованиям духа итальянского пения, как в речитативе, так и в арии рассчитываются известные украшения. Не прекрасно ли то, что нам передается, как по традиции, искусство, с которым композитор Крешентини, этот великий мастер пения, истолковывал и украшал арию, так что до сих пор никто не дерзал безнаказанно прибавить к ней ни одной завитушки? Как понятны придуманные Крешентини украшения, как они все оживляют! Это блестящий наряд, украшающий дивное лицо возлюбленной, от которого ярче сияют ее глаза и гуще алеют уста и ланиты.

Но что мне сказать о тебе, несравненная певица? Я воскликну с пылким энтузиазмом итальянцев: «Да благословит тебя небо!»[55] О, конечно, благословение неба помогает твоему благочестивому, искреннему чувству изливать сокровенное сердце в таких светлых и дивно звенящих звуках. Как благодатные духи, окружали меня эти звуки, и каждый сказал: «Подними свою голову, угнетенный! О, пойди, пойди с нами в даль, в ту страну, где скорбь не наносит кровавых ран, но душа точно в высшем восторге наполняется всенесказанным стремлением!»

Я больше тебя не услышу; но если коснется меня ничтожество, принимая меня за ровню, если пошлость вступит со мной в борьбу, а глупость захочет меня ошеломить и противная дурацкая насмешка вздумает меня уязвить своим ядовитым жалом, тогда утешительный голос духа шепнет мне твоими звуками:

Tranquillo io sono, fra poco teco saro mia vita!

И вот в небывалом вдохновении поднимаюсь я на могучих крыльях над позором всего земного; все звуки, что застыли в израненном сердце под кровью страдания, оживают, движутся и вспыхивают, как искристые саламандры, и я могу схватить и связать их так, что они, поддерживая друг друга, как в огненном снопе, образуют пламенную картину, которая осветит и возвеличит твое пение и тебя самого.

1812