Страница 53 из 62
— У меня объяснений не имеется. Полагаю, что дело здесь нечисто и требуется специальное разбирательство, — закончил доклад Георгий Ступин и, закрыв папку, немного виновато посмотрел на Ивана Федоровича. Хотя никакой вины полицейского надзирателя Ступина в том, что Шиманов не в остроге, а на свободе, конечно, не имелось.
— С этим вопросом мы после разберемся.. И обстоятельно! Дай только время! — заверил Ступина судебный следователь Воловцов. — Родственники какие-нибудь у Шиманова имеются?
— Мать, — ответил полицейский надзиратель. — Проживает в селе Куралово, откуда родом.
— Так, может, Шиманов к ней как раз и подался? — предположил Иван Федорович.
— Может, — охотно согласился с ним Георгий Ступин. — Но на его месте к матери бы я не поехал. Схоронился бы у того человека, о котором мало кто знает. А лучше, если никто не знает. А тут — мать..
— Согласен с тобой, Георгий Иванович. — Иван Федорович кивнул, немного подумал и добавил: — Только тебе к ней наведаться все же придется. Вместе с Ферапонтом Ильичом. Вдвоем, оно как-то сподручнее будет. Коли Шиманов там — в оковы его и везите сюда! Коли в Куралово его нет — разузнайте все подробнейшим образом, где он может скрываться, и обратно.
— Все понятно, — ответил Ступин. — Разрешите приступать?
— Приступай. С богом!
* * *
Село Куралово стоит на руинах старого булгарского города, коего названия уже никто не помнил. Сюда, в старое, разрушенное едва ли не до основания городище близ реки Сулица, свозили русских пленных мастеров, чтобы они трудились на мурз, беков и прочую местную знать в качестве рабов. Отсюда и название — Куралово, то бишь производное от «куллар», что переводится как «рабы». Русскому уху название Кулларово пришлось не по нраву — цеплялось за язык, ломалось на слогах, звучало чужеродно и неловко. Слово выходило корявым, будто сапог не по ноге. А вот Куралово легло мягко, покатилось свободно, словно всегда здесь и жило. Так и повелось: язык, как известно, выбирает дорогу покороче да поудобнее.
На селе том жили мастера на диво: кузнецы именитые да рудознатцы, что по одному взгляду на камень ведали, где в нем жила руда. Были и ветошники, и сапожники, и чоботные мастера — такие, что духовенству обувь справляли не хуже столичных умельцев. Сермяжники да кафтанники кроили добротную одежду, золотых и серебряных дел мастера выводили тончайший узор, медники звоном молота будили утро, бочарники ставили крепкие бочки, гончары крутили послушную глину, а печники знали тайну живого огня. И прочий люд мастеровой — всяк в своем деле смышленей и сноровистей иного.
Рабами их числили нередко лишь на бумаге. Работали они чаще в охотку, с охотой и выдумкой, нежели из-под палки. А известно: что поневоле делается — выходит грубее да хуже, чем то, во что душа вложена.
Со временем обзаводились они семьями, ребятишками, ставили крепкие избы, распахивали землю и пускали корни глубже с каждым годом. Так и выросло на казанских землях русское село — со своим укладом, с привычками, с верой, — и никому это не казалось чем-то дивным или чуждым.
И когда пала Казань под ударами ратников грозного царя, в жизни села почти ничего не переменилось: как жили прежде, трудом да мирским ладом, так и продолжали жить, будто большая история прошла стороной, лишь дальним гулом откликнувшись за лесами и реками.
Куралово и по сей день село немалое — душ восемьсот с лишком наберется. Стоит в нем церковь, однопрестольная, деревянная, во имя Спаса Преображения, — не так давно выстроенная на средства купца Воронина.
А прежний храм, еще в 1864 году поставленный, постигла злая участь. Как занялся он огнем — никто толком не знает. Стоял себе, стоял без малого сорок лет, людей радовал стройностью и тихой красотой и вдруг в одночасье в 1900 году вспыхнул. Полыхнул разом, будто сноп сухой соломы кинули в костер.
Больше всего жалели чудотворные иконы, сгинувшие в огненном пекле. Священник кинулся было их спасать, да сам едва не погиб, вырвался из дыма и жара чудом, обожженный, полуживой. Так и осталась о том пожаре в народе память — темная, горькая, недоговоренная.
При храме во имя Преображения Господня действовала церковно-приходская школа. Имелась в селе и земская — на удивление основательная. Там, помимо обычных наук, учили Закону Божию, арифметике, чтению, письму и церковному пению, да еще преподавали географию и отечественную историю — редкость по тем местам, не во всяком крупном селе губернии такое встретишь.
Два заводика небольших небо коптят — спиртогонный да сыроваренный. Три ветряные мельницы обеспечивают помолом не только самое село, но и ближайшие поселки и деревеньки, каковых с десяток, пожалуй, недалече от села наберется. Еще на селе имеются кузня, универсальный магазин, три мелочные лавки и несколько улиц и переулков с собственными названиями. На одной из улиц под немудреным названием Зеленая и проживала мать Зиновия Шиманова Феодосия Яковлевна.
Когда полицейские надзиратели Ступин и Громыхайло постучались в дом матери Зиновия Шиманова, им долго не открывали. Сперва за мутным оконным стеклом проступило расплывчатое, сморщенное старушечье лицо — мелькнуло, настороженно всматриваясь: кого это еще бог принес?
На второй стук лицо уже не показалось, зато спустя минуту дверь чуть приотворилась, удерживаемая изнутри цепочкой. Из темных сеней донесся встревоженный, надтреснутый старушечий голос:
— Вам кого, господа полицейские?
— Мы к вам по поводу сына вашего, Зиновия Ивановича. Он дома? — как можно благодушнее произнес Ферапонт Громыхайло и изобразил на лице улыбку. Получилось не очень. С такими натянутыми улыбками, сплевывая кровь в урну, пациенты зубоврачебных клиник благодарят лекарей-дантистов за только что выдернутый зуб.
— Нету его, — последовал не очень вежливый ответ, после чего старуха долго откашливалась. Верно, была нездорова.
— А куда он вышел и когда придет, можете нам рассказать? — вкрадчиво поинтересовался Георгий Ступин и тоже изобразил на лице улыбку. Она у него поучилась немного получше, нежели у его товарища.
— Он никуда не выходил. Его нету тут..
— Так он к вам что, не приезжал? — словно бы удивился полицейский надзиратель Громыхайло. — А нам сказали, что он к вам поехал несколько дней назад.
— Кто сказал? — подняла Феодосия Яковлевна взор на Ферапонта Громыхайло и зашлась в кашле.
— Так это, знакомые его, — едва нашелся что ответить полицейский надзиратель, дождавшись, когда старая женщина откашляется.