Девятиэтажка 5

Тридцать восемь, как минимум. Это могло означать и воспаление, и начинающееся заражение. Точнее сказать он не мог, как не мог и дать хоть какой-то прогноз.

Потом перешёл ко второму. Стрела вошла в бок, между рёбер, и древко торчало, мешая. Сергей взял кусачки, примерился и коротко, с хрустом, откусил лишнее. Раненый дёрнулся, застонал. Сергей срезал одежду, промыл рану, залил спиртом. Боец, что помогал, придержал края повязки, пока Сергей бинтовал.

— Поживёшь ещё, — сказал он раненому негромко.

Тот ничего не ответил, только слабо кивнул.

Закончив, Сергей выпрямился, поправил одеяло на князе, подоткнул с боков, ещё раз взглянул на его серое лицо. Потом кивнул бойцу — оставайся, мол, — и вышел на палубу.

Наверху было ветрено. Пароход шёл ходко, сильно пачкая небо чёрным дымом. На востоке уже разгоралась узкая полоса рассвета, и в её слабом свете корма весело пенила воду. Бородин стоял у поручня, вглядываясь куда-то вперед.

Сергей перевёл взгляд на трубу, из которой с рёвом вырывался дым, и настороженно уточнил:

— Котёл не рванёт?

Бородин пожал плечами.

— На всё воля божья.

Ответ был не совсем тот, что хотелось услышать. Но другого, видимо, у капитана второго ранга не имелось. Сергей подождал, думал тот может еще что-то добавит, но Бородин, не поворачивая головы, спросил, меняя тему:

— Князь как?

Сергей вздохнул, подошёл ближе, облокотился на поручень рядом.

— Не знаю. Крови потерял вроде немного, но жар начался. А это уже плохо.

— Выживет?

— Если довезём быстро, шансы, наверное, есть. Я так-то не доктор, Игорь Дмитрич. Перевязал, промыл, а дальше, как ты только что сказал, на все воля божья.

Бородин кивнул, повернулся, посмотрел на трубу, на пенящуюся пол гребными колесами воду, и вдруг застыл, щурясь куда-то вдаль. Потом медленно поднял руку, указывая на берег.

— Что это там?

Сергей проследил за его взглядом, поднял бинокль, поднес к глазам. По кромке берега, растянувшись неровной цепью, двигались всадники. Человек сто, не меньше.

— Погоня, — негромко сказал он, передавая бинокль Бородину.

Тот взял, всмотрелся, кивнул.

— Ага, она самая.

Сергей не переживал. Максимум, что они смогут, это обстрелять пароход на узком месте. Где-нибудь, где берег подходит близко к фарватеру, а течение прижимает. Но и это вряд ли.

А раз так, то и дёргаться смысла не было. Можно было бы, конечно, пальнуть по ним из пушки, но не хотелось. И так положили кучу народа. А тут свои же, русские, пусть и непонятно, чего хотят.

Вообще, Сергей давно перестал понимать, где в этих интригах свой, а где чужой. Люди в это время внушаемы, как дети. Скажи им, что князь в опасности, что нужно вернуть его в город, — и вот куча всадников скачет по берегу с самыми благими намерениями. Или наоборот — хотят добить. Кто их разберёт? Там, в Тмутаракани, наверняка тоже не все были за бунт. Многие могли и не знать, что князя держат в гриднице дожидаясь когда тот помрет. А теперь, после выстрела в ворота, небось решили, что напали чужие.

Бородин, словно подслушав его мысли, сказал:

— Пусть скачут. Лошади выдохнутся, отстанут.

Матросы на палубе тоже заметили погоню, но особого впечатления она не произвела. Все понимали: толку от этой скачки — ноль. Берег далеко, стрела не достанет, а в воду за пароходом никто не полезет.

Проводив погоню взглядом, Сергей ещё постоял у борта. Набил трубку, раскурил, выпустил дым. Протянул кисет Бородину. Тот покосился, но взял — сам табак не держал, курил только когда угощали, но трубку имел. Набил, затянулся.

Так и стояли, глядя туда, где всё ещё маячили всадники, то исчезая за холмами, то появляясь вновь. Пароход уверенно уходил к другому берегу, и расстояние между ними росло.

Докурив, Сергей выбил трубку о поручень, сунул её в карман. Бросил последний взгляд на почти пропавшие тёмные фигуры и, не сказав ни слова, пошёл вниз.

В кубрике было душно, пахло спиртом, сухим деревом и сырой одеждой. Владимир лежал всё так же — на спине, укрытый до подбородка. Второй раненый тоже был неподвижен, лишь изредка вздрагивал во сне, и тогда повязка на боку натягивалась, проступая тёмным пятном.

Сергей присел на лавку рядом с князем, приложил ладонь ко лбу. Всё ещё горячий. Перевёл взгляд на второго — тот дышал ровнее, и это было хоть какое-то утешение.

В кубрик спустился Бабка. Вошёл тихо, пригнувшись в проёме, огляделся. Остановился у стола, побарабанил пальцами по доске, потом перевёл взгляд сначала на князя, затем на второго раненого. Покачал головой, но ничего не сказал. Спросил:

— Как он? — и кивнул на Владимира.

Сергей пожал плечами.

— Дышит. А там — кто ж знает.

— С мальчишкой говорил, — сказал Бабка негромко. — Толку чуть. Повторяет одно и то же, как заученное. Бунт, князя стрелами истыкали, ждут, пока помрёт. Больше ничего не знает.

Сергей покачал головой.

— Жаль что не знает. Но все равно, геройский пацан, надо будет его в школу пристроить, заслужил.

Бабка хмыкнул, соглашаясь, почесал щёку, потер нос, ещё раз оглядел раненых, потом развернулся и так же тихо вышел, притворив за собой дверь.

Сергей снова остался один. Он уже собрался подняться наверх, глотнуть воздуха, как вдруг заметил, что веки князя дрогнули, губы шевельнулись, а по лицу пробежала тень.

Владимир приходил в себя.

Сергей подался вперёд, склонился к самому лицу, присмотрелся.

— Князь? Слышишь меня?

Губы Владимира снова шевельнулись, он явно силился что-то сказать. Сергей наклонился ниже, почти прижав ухо к его рту.

— Если выживу, — прошептал тот, — не говори никому. Пусть думают, что я помер. Вообще никому. Даже…

Сергей замер. Хотел переспросить, но Владимир уже отключился.

Что это могло значить?

Мысли застряли на этой просьбе. «Пусть думают, что я помер». Не просто так князь, едва очнувшись, сразу заговорил о деле. И явно не бредил, знал, что говорил.

Сергей вышел на палубу, но мыслями оставался в кубрике. Слова князя не давали покоя.

Он прошёлся вдоль борта, машинально достал трубку, но набивать не стал. Смотрел на воду, на убегающий за корму след, а в голове крутилось одно: зачем? Чего ради князь, едва очнувшись, просит о таком?

Первое, что пришло на ум, был страх. Вдруг среди своих найдётся гнида, что захочет довершить. Мёртвый князь никому не нужен, за живым же будет продолжаться охота. Значит, проще, чтобы все поверили в его смерть. Тогда и суетиться перестанут.