Страница 16 из 69
Вот, собственно, и всё. Никакой стрельбы, никакой погони, никаких немецких дозоров.
— Опять затор, — сообщил Сидорчук по-немецки.
Я оторвался от окна и заодно от воспоминаний, посмотрел вперёд. По мне так не «опять», а снова. Он, этот затор, и не заканчивался.
Колонна проползла ещё немного, снова встала.
И тут, метрах в трёхстах от нас, замелькали фонари. Кто-то шёл вдоль потока навстречу движению и совершенно наглым образом светил прямо на людей. Немцы жмурились, жались друг к другу, но не отворачивались.
— Жандармерия, — негромко сказал Светлов, пристально вглядываясь вперёд.
Говорил Митя, естественно, по-немецки.
По обочине, мимо машин и повозок, двигались трое. Каски, плащ-накидки, автоматы на груди. А поверх накидок — то, что видно даже в темноте, потому что оно ловит любой отсвет. Металлические горжеты на цепочках. Пластина полумесяцем, с орлом и надписью — Feldgendarmerie.
Полевая жандармерия. Военная полиция вермахта. Организация, отдалённо похожая на наши комендантские патрули, только с полномочиями раза в три шире.
Занимались они ровно тем же, чем занимаются все военные полицейские во всех армиях мира. Регулировали движение на дорогах, охраняли мосты и переправы, конвоировали пленных, ловили мародёров, проверяли документы у всех, кто передвигается вне строя. Плюс на оккупированных территориях выполняли карательные функции. Устраивали облавы, угоняли людей в Германию. По этой части у нас к ним накопился отдельный, очень длинный счёт.
Формально жандармы подчинялись своему командованию. Фактически на дороге они были главной силой и страшилкой. Остановить могли кого угодно, включая штабного полковника. И конкретно в данном случае полковник останавливался, потому что спорить с этими мудаками себе дороже.
Немецкие солдаты прозвали их — Kettenhunde. Цепные псы.
Прозвище, надо сказать, точное. С той поправкой, что цепи на них давно уже не было, они получили свободу действий и расширенные полномочия. Потому что к марту сорок пятого жандармерия занималась в основном одним делом — ловила своих.
Работали эти граждане деловито. Подходили к машине или к повозке, светили фонарём, коротко бросали пару слов. Если ответ устраивал — шли дальше. Если нет, водителя или пассажира вытаскивали на обочину.
Пока они двигались в нашу сторону, успели выдернуть троих солдат. Молодых, лет по двадцать. Один пытался что-то объяснять, размахивая какой-то бумажкой. Жандарм забрал у него бумажку, посветил, скомкал и сунул себе в карман. Хоть в рожу не бросил, и то слава богу.
Всех троих отвели к обочине, метров на двадцать вперёд.
Там я разглядел ещё двоих жандармов и грузовик с откинутым задним бортом. Возле грузовика, под тентом, уже топталась группа человек в десять. Стояли смирно, сбившись в кучу, руки держали за спиной.
Схема работы простая. Патруль идёт вдоль колонны, проверяет всех, кто двигается на запад. Если что-то не устроило, задерживают и отводят к машине, там их принимают. Как машина наберётся, бедолаг отвезут. Куда — вопрос отдельный, но точно могу сказать: финал будет очень печальный.
— Ищут отбившихся, — тихо высказался Светлов. — Февральский приказ. Военнослужащий вне подразделения без подтверждённого предписания считается дезертиром. Разбираются на месте.
Про февральский приказ я знал.
В прошлой жизни, когда рыл архивы по «Колоколу», перелопатил гору всего смежного. В том числе читал про Standgerichte, летучие военно-полевые суды, образованные в феврале сорок пятого. Состав предельно простой — судья, партийный функционер и офицер. Всего трое. Заседание, если это можно так назвать, длилось не более пятнадцати минут. Решение обжалованию не подлежало и исполнялось немедленно.
Меня тогда позабавило сходство с другими тройками, которые после развала Союза наши либералы и псевдопатриоты использовали, чтобы ткнуть пальцем в «кровавый» режим.
Колонна снова дёрнулась вперёд, справа потянулись унылые, облезлые липы.
— Твою мать… — выругался сквозь зубы Карась.
Я проследил за его взглядом. Напарник смотрел на деревья и на то, что эти деревья «украшало».
Трупы. Два, если говорить точнее.
Висели на нижних суках, невысоко, метрах в двух над землёй. Так, чтобы с дороги было видно. Первый — молодой солдат в распахнутой шинели. Сапога на левой ноге нет, правая всё ещё обута. Второй вроде как постарше, в гражданском пальто поверх формы.
У каждого на груди виднелась картонка на бечёвке.
Фонарь в руках одного из жандармов полоснул по воздуху, очерчивая круг, и я смог прочесть надписи.
«Ich bin ein Feigling». Я трус.
«Ich habe die Truppe verlassen». Я покинул часть.
Написано было от руки. Аккуратно, крупно, по линеечке. Кто-то сел, взял чёрный карандаш, разлиновал картон, чтобы буквы не гуляли, и старательно вывел.
Вот эта линеечка меня почему-то взбесила сильнее остального.
Трупы — дело привычное. Как бы это ни звучало. Насмотрелся ещё в прошлой жизни. А уж тут, на войне, смерть вообще обыденное явление. Но чёртовы линейки реально вывели меня из себя. То есть перед тем как повесить человека на суку, кто-то потратил десять минут на аккуратность. Чтобы читалось хорошо. Чтобы издалека было видно.
Но самое отвратительное — на липах висели немцы, а мимо них шла колонна, тоже, между прочим, немецкая. И все эти «херры» и господа на повешенных даже не смотрели. Просто не замечали их. Обычная деталь пейзажа, вроде верстового столба.
— Не дергаться, всем сидеть спокойно, — тихо произнес Карась, — Говорить будет наш штурмбаннфюрер.
— Думаете, доберутся до нас? — шепотом спросил Сидорчук.
— Не думаю. Уверен, — спокойно ответил Мишка, — Машина слишком хорошая. Не похожа на остальные. Светлов, слушай мой приказ. Жопу порви, но вытащи нас отсюда.
Митя молча кивнул. Он сосредоточенно смотрел вперед, на приближающийся свет фонаря.
Не прошло и пяти минут, как рядом с нашим автомобилем раздалось громкое:
— Halt! Ausweise! (Стой! Документы!)
А мы как бы и так стояли. Двигаться было некуда — «Опель» упёрся в подводу, подвода в тягач. Перед тягачом маячили две коровьи задницы.
Сидорчук убрал руки с руля, чтобы жандарму, который светил фонарем было видно — никто никуда не собирается ехать.
Цепных псов было трое, действовали они грамотно.