Дикая Сторона

Меня начинает тошнить, но я чувствую, что это не из-за воды. Это из-за того, что он вот-вот скажет.

— Я законный опекун Майло. Всё оформлено в письменном виде. Подписано.

Он протягивает бумаги, как будто они являются доказательством. Как будто у него есть какие-то права на моего племянника. Я помогала растить его три года.

Это жестокая шутка. Так и должно быть. Этот парень играет со мной. Так и должно быть.

Грубая усмешка срывается с моих губ.

— Иди на хуй.

Лицо Риса остаётся бесстрастным. Он просто смотрит на меня, и его хладнокровие и невозмутимость только распаляют меня. Я врываюсь в комнату в своей мятой футболке и поношенных леггинсах, чтобы встать с ним лицом к лицу.

В порыве ярости и ребячества я пинаю его босую ногу своей ногой в носке, как он сделал, чтобы разбудить меня.

Но сильнее.

Он не вздрагивает. Он просто запрокидывает голову и смотрит на меня своими тёмными глазами. В них читается вызов. Они твёрдые, как камень.

— Слушай сюда, придурок. Это какая-то дурацкая шутка. Ты думаешь, это смешно? Я в отчаянии. Я только что потеряла свою старшую сестру, а ты приперся сюда, чтобы поиграть со мной в игры с наследством? — Я вырываю бумаги у него из рук. Кроме моего тяжёлого дыхания, в комнате слышен только звук рвущейся бумаги.

— Ты что, в отчаянии? Похоже, всё не так радужно.

Из моего горла вырывается болезненный стон. Этот звук похож на тот, что издаёшь, когда в детстве падаешь с дерева. Все твои лёгкие сжимаются, когда ты ударяешься о твёрдую землю.

То же самое я чувствую, когда он произносит эти слова.

— Ты её даже не знаешь.

— Вообще-то знаю. — Он переводит взгляд с моих глаз на губы и обратно, ожидая реакции. Как будто надеется задеть меня.

До меня доходит.

— Вы были.. вы были вместе? Она мне не говорила. — Затем меня охватывает ярость от осознания того, что он её бросил. — Ты трахнул её, а потом бросил?

Он хмурит брови и выглядит обиженным.

— Мы не были..

— Ты меня не знаешь, — перебила я его, слишком взбешённая, чтобы слушать, что он там говорит. От мысли, что когда-то он казался мне привлекательным, меня начинает тошнить. — Ты меня совсем не знаешь. Ты явно не представляешь, насколько мы с Эрикой были близки. Или что я делала, чтобы защитить сестру. Отношения, которые я разрушила, чтобы встать на её сторону. Долги, которые я наделала, чтобы оплатить её лечение. Я не высыпаюсь, потому что забочусь об этом маленьком мальчике, чтобы у неё была хоть какая-то передышка.

Меня трясёт с головы до ног, когда я беру листы бумаги и швыряю их через всю комнату. Они разлетаются в разные стороны, но мы с Рисом не сводим друг с друга глаз.

— Я люблю свою сестру, и мне приходится стоять здесь и терпеть твои намёки на обратное, что, честно говоря, почти так же больно, как и её смерть. Особенно когда это твоя вина. Она не оказалась бы на улице и не вернулась бы к этому дерьму, если бы ты её не выгнал.

— Я и не..

— Нет. Заткнись. Этот малыш? Он мой. Он — всё, что у меня осталось от неё. Так что можешь забирать свой дурацкий контракт и идти на хрен. А теперь убирайся. Я больше не хочу тебя видеть.

Сухожилие на челюсти Риса напрягается, как будто я разозлила его, рассказав правду. И когда он встаёт, я не отступаю, хотя расстановка сил резко изменилась. Трудно выглядеть внушительно, когда ты едва достаёшь мужчине до груди.

Особенно тому, кто излучает такую грубую силу, как этот.

Но мне всё равно. Я стою на своём — скрестив руки на груди, прищурившись, раздувая ноздри.

Он обходит меня, но он слишком крупный, чтобы полностью избежать контакта. Его плечо задевает моё, и по моей спине пробегает дрожь. Я говорю себе, что это реакция крайнего отвращения. Потому что влечение к нему было бы величайшим предательством.

Он уходит, напряжённо держа голову высоко, а мой взгляд блуждает по его телу. На его мускулистом теле не отражается ни малейшего признака вины, когда он надевает простые чёрные кеды Vans.

— Тебе всё ещё нужно прочитать документы, Табита, — бросает он через плечо, прежде чем уйти.

Как только дверь захлопывается, я бросаюсь к листам бумаги и опускаюсь на пол рядом с ними. Я собираю их, и мой взгляд скользит по строчкам. Синие чернила, повторяющие форму подписи моей сестры, пересекают простую, но окончательную чёрную полосу. Я провожу подушечками пальцев по оттиску, наслаждаясь этой связью. Я знаю, что она прикасалась к тому же месту, к которому прикасаюсь сейчас я.

Но затем до меня доходит реальность этого контракта.

Я бегу в ванную и падаю на пол перед унитазом, меня выворачивает наизнанку.

И это не из-за виски.

Это потому, что завещание выглядит ужасно правдоподобно.