Диггер

— Нельзя наверх, — повторял он. — Нельзя. Опасно.

— У меня дети! У меня дети дома! Пустите!

Она вырвалась и снова ударила по двери. Звук металла разнёсся по станции, и несколько человек обернулись, но тут же отвернулись, вернувшись к собственному горю.

Я стоял и смотрел. Ноги не двигались. Мозг принимал информацию, как камера, кадр за кадром, без эмоций, без оценки. Записывал. Архивировал. Потом, когда-нибудь, я обработаю эти кадры и пойму, что чувствовал. Сейчас я ничего не чувствовал. Стеклянная стена стояла, и за ней всё это происходило, как на экране.

Егор взял меня за локоть.

— Антон. Ты здесь?

— Здесь.

— Держись рядом. Не отходи.

Я кивнул.

Мы двинулись вдоль платформы, держась стены. Жилин впереди, Крот расчищал путь одним своим присутствием. Люди инстинктивно отступали, когда его массивная фигура надвигалась на них. За Кротом шёл Егор с Таней, за ними я.

Люди не обращали на нас внимания. Пятеро в грязных куртках, с касками и рюкзаками. Мы ничем не отличались от остальных. Все здесь выглядели растерянными, помятыми, вырванными из нормальной жизни.

Гермозатворы. Я заметил их не сразу. Массивные стальные конструкции в тоннелях по обе стороны станции, перекрывающие путь. Закрыты. Я видел только край ближайшего затвора, серая сталь, толщиной сантиметров тридцать, с рёбрами жёсткости и массивными петлями. Перегон перекрыт. Станция стала замкнутым пространством, капсулой, отрезанной от остального мира.

Аварийное освещение мерцало. Обычные станционные лампы не горели, а работали только маленькие плафоны вдоль потолка, дававшие мутный желтоватый свет. В этом свете мраморные колонны казались восковыми, а лица людей, маслянистыми, нереальными.

По громкой связи что-то объявили, но динамики хрипели так, что разобрать удалось лишь обрывки: «…оставайтесь на… …паники… …информация…» Потом динамик щёлкнул и замолчал.

— Информации у них нет, — произнёс Жилин, ни к кому конкретно не обращаясь. — Связь накрылась. Электромагнитный импульс. Вся электроника на поверхности мертва.

— А метро работает, — заметил Егор.

— Метро под землёй. Экранировано. Но поверхностные системы связи, телефония, интернет, радио, всё посыпалось. Может, военные частоты уцелели. Может, нет.

Крот нашёл свободный участок стены рядом с техническим помещением, и мы остановились. Сели на пол, прижавшись спинами к холодному кафелю. Рюкзаки сложили в кучу. Жилин достал из своего флягу с водой, сделал глоток, передал Кроту.

Я сидел и смотрел на станцию. На людей. На их лица. До конца всё ещё не верилось в происходящее. Всё казалось фильмом, дурным сном.

Рядом с нами, метрах в трёх, сидела семья. Мужчина, женщина и двое детей-подростков, мальчик и девочка. Все четверо в верхней одежде, успели одеться. Мужчина тихо разговаривал с женой, наклонившись к её уху. Она кивала. Мальчик, лет тринадцати-четырнадцати, смотрел в телефон. Экран светился, но надпись «Нет сети» виднелась даже с моего места. Он всё равно листал что-то, может, фотографии, может, скачанные страницы. Девочка, помладше, лет одиннадцати, спала, положив голову матери на колени. Спала по-настоящему, с открытым ртом, с расслабленными руками.

«Детская психика, — подумал я. — Защитный механизм. Когда мир рушится, лучшее, что можно сделать, это уснуть».

Я завидовал ей.

— Как думаешь, сколько здесь людей? — спросил я Егора.

Он окинул станцию взглядом.

— Тысяча. Может, полторы. Трудно сказать. Они всё ещё прибывают.

Действительно, со стороны вестибюля, откуда-то из служебных проходов, продолжали появляться люди. По одному, по двое, маленькими группами. Некоторые в одежде, другие в том, в чём спали. Женщина в халате и домашних тапочках. Мужчина в спортивных штанах и зимней куртке, надетой на голое тело. Старик с палкой, медленно, шаркая, пробирающийся к лавке.

Кто-то их впускал. Значит, не все входы закрыты. Или открывали ненадолго, чтобы пропустить людей. Я не знал, как это работает, и мне казалось, что никто здесь не знал.

Слухи расходились по станции, как волны по воде. Каждый нёс свой фрагмент, услышанный, додуманный, искажённый, и передавал дальше.

«…говорят, трубы прорвало на „Сухаревской“, кипяток хлынул…»

Голос мужчины слева, полного, лысого, в кожаной куртке. Он рассказывал группе людей, и те слушали, открыв рты.

«…нет, не трубы, станция обвалилась, „Сухаревская“ обвалилась…»

Женский голос, перебивающий.

«…не „Сухаревская“, а „Красные Ворота“, там неглубоко, вот и обвалилась…»

Ещё один голос.

Я слушал и не мог определить, что правда, а что паника. Всё смешивалось. Факты, домыслы, страхи, всё перемалывалось в единую кашу и выплёскивалось из десятков ртов одновременно.

«…американцы, это точно американцы…»

«…НАТО, говорят…»

«…а может, не по Москве, может, по области, по военным базам…»

«…по Москве, точно по Москве, я видел вспышку, я на верхнем этаже живу, на двадцать втором, я видел…»

Мужчина, сказавший это, молодой, в очках с треснувшей дужкой, сидел у колонны и держал на коленях рюкзак, такой же, как у нас, туристический. Его руки дрожали. Он сжал их в замок, но дрожь не унималась, переходила на предплечья, на плечи, как будто внутри него работал маленький мотор.

— Вспышку, — повторил Жилин, подавшись вперёд. — Где? В какую сторону?

Мужчина в очках поднял голову.

— Что?

— Вспышку. Ты сказал, что видел вспышку. В какую сторону от твоего дома?

— Я… на юг. Или на юго-запад. Не знаю точно. Она осветила всё. Как будто солнце зажгли. Потом стекло полетело. Окна все вылетели. Я упал. Потом тряхнуло. Я схватил рюкзак и побежал вниз по лестнице. Лифт не работал. Побежал сюда.

— Сколько времени прошло между вспышкой и тряской?

— Не знаю. Секунды. Пять секунд? Десять? Я не считал.

Жилин откинулся назад. Посмотрел на Егора. Тот встретил его взгляд, и между ними произошёл молчаливый обмен, который я не до конца расшифровал, но уловил главное. Лёха вычислял. Расстояние, мощность, направление.

— Юго-запад от центра, — пробормотал Жилин. — Пять секунд задержки. Полтора-два километра до эпицентра. Может быть, по Кремлю. Может, по Генштабу. Или по Министерству обороны.

Я закрыл глаза. Кремль. Генштаб. Министерство обороны. Слова из учебника истории, из выпусков новостей, из другой реальности. Теперь эти слова означали что-то конкретное. Точку на карте, в которую ударило нечто такое, о чём я раньше читал только в книгах.

— Егор, — проговорил я, не открывая глаз. — Аня.

— Знаю.

— Сокольники от центра далеко.

— Пять километров.

— Этого хватит?

Он не ответил. Я открыл глаза и посмотрел на него. Его лицо ничего не выражало. Маска. Та же маска, которую он надел в тоннеле и с тех пор не снимал. Но я видел его глаза, и в них, на самом дне, плескалось нечто такое, от чего мне захотелось отвернуться.

— Антон, — произнёс он тихо. — Мы не знаем. Мы ничего не знаем. Давай не будем гадать. Давай доживём до момента, когда появится информация, и тогда будем думать.

— А мама?

— Медведково, двенадцать километров. Там… должно быть лучше. Панельные дома крепче, чем кажутся. Должна быть цела.

«Должна». Он повторил это слово, и оно повисло между нами, как мост без опор.