Диггер

— Один?

— С тобой.

— А Палыч?

— Палыч пойдёт на «Каширскую» с Тёмой. Самостоятельно. Маршрут простой, по серой ветке прямо. Справятся.

Крот кивнул. Достал из кармана огрызок карандаша и блокнот, маленький, потрёпанный. Записал что-то.

— Что пишешь? — спросил Жила.

— Считаю. Сколько вывели.

— И сколько?

— Сто семьдесят два. Плюс те, кого выведем завтра. Если девяносто с «Серпуховской», будет двести шестьдесят два.

— Нормально.

— Нормально? Лёх, это же двести шестьдесят два человека. Живых человека.

— Я в курсе, что они живые. Поэтому и лезу.

Крот усмехнулся. Убрал блокнот.

— Спать?

— Спать.

Они вошли в казарму. Легли. Крот уснул через минуту. Жила лежал ещё полчаса, глядя в потолок, слушая тихий храп напарника.

Двести шестьдесят два. Цифра, за которой стояли лица. Старик, упавший в воду коллектора. Мать с грудным ребёнком. Девочка, ревевшая в ледяной воде. Подросток, не произнёсший ни слова. Программист Дмитрий, державший сто шестьдесят человек на плаву две недели. Четвёрка голодных мужиков с «Нагатинской», ломавших дверь буфета.

И те, кого не вывели. Трое у стены, под тряпьём. Одно тело маленькое.

Жила закрыл глаза и провалился в сон.

***

Пятая ходка. «Серпуховская». Оставшиеся. Они спустились утром, в восемь. Жила, Крот, двое бойцов из нового пополнения, Серёга и Вова, молодые, крепкие, но без подземного опыта. Фельдшер Наташа, снова с ними, с увеличенным запасом медикаментов. Антибиотики наконец нашлись. Привезли из Калуги.

До «Серпуховской» добрались за три часа. Привычный маршрут. Серая ветка, перегоны, станции. На «Нагорной» бритоголовый со своими исчез, платформа пуста, только потухшая бочка и мусор. Ушли? Или их забрали? Жила не стал выяснять.

На «Серпуховской» их ждал сюрприз.

Когда они подошли к станции и Жила включил фонарь, вместо привычного «Кто здесь? !" из темноты донёсся голос, который он узнал мгновенно. Хриплый, командирский, с характерной интонацией человека, привыкшего отдавать приказы и видеть их исполнение.

— Жилин? Ты, что ли?

Жила замер. Луч фонаря скользнул по платформе и остановился на фигуре, стоящей у колонны.

Мартынов. Краснолицый, с огромной залысиной, в расстёгнутой куртке, с руками в боки. Тот самый Мартынов, спасатель с выходным, который остался на станции с полторы тысячью людей, когда Жила увёл первую группу, давным-давно, целую вечность назад.

— Мартынов, — произнёс Жила, и в его голосе, обычно сухом и деловом, что-то дрогнуло, едва заметно.

— Собственной персоной.

Мартынов шагнул к краю платформы.

— А я думал, ты сдох где-то в коллекторе, Жилин. Думал, не вернёшься.

— Я вернулся, — забрался на платформу Жила. — Какого чёрта ты здесь?

— Привёл людей. Со своей станции.

— Со своей? Так ты… — Я полторы недели сидел там. Потом вода кончилась. Потом еда. Потом терпение. Собрал тех, кто мог идти, и повёл по туннелям. Не таким красивым маршрутом, как у тебя, но дошли. Сюда, на «Серпуховскую». Объединились.

— Сколько ты привёл?

— Семьдесят восемь. Остальные остались. Не смогли идти. Или не захотели.

Жила посмотрел на Мартынова. Потом на станцию. Людей стало больше. К девяноста оставшимся от прошлого раза прибавились семьдесят восемь Мартынова. Итого около ста семидесяти.

— Сто семьдесят, — произнёс он вслух.

— Примерно.

— За одну ходку не выведу.

— Знаю. Поэтому я здесь. Давай вместе.

Жила посмотрел на спасателя. Потом на Крота. Крот стоял за спиной, молча, с выражением, которое можно было перевести как: «Ну, а что, нормальный мужик, пусть работает.»

— Ты туннели знаешь? — спросил Жила.

— Нет. Я мэчээсник, не диггер. Но людей организовать могу. Колонну вести, порядок держать, раненых тащить. Это моё.

Жила кивнул. Логичное разделение: он ведёт, Мартынов организует.

— Ладно. Работаем.

Мартынов протянул руку. Ладонь жёсткая, горячая, хватка крепкая. Та самая ладонь, которую Жила пожимал на станции, когда уходил в первый раз, уводя Антона, Егора, Ксению и остальных. Тогда Мартынов сказал: «Удачи." Теперь он не сказал ничего. Просто сжал руку и отпустил.

Они разделили людей на две группы. Первая, девяносто человек, самые ходячие, выходила сегодня. Жила ведёт, Крот замыкает, Мартынов в середине. Серёга и Вова, бойцы, по флангам. Наташа с медикаментами.

Вторая, восемьдесят человек, включая лежачих и тяжелобольных, оставалась на станции до следующей ходки. Антибиотики Наташа оставила на станции, обучив одного из оставшихся, бывшего ветеринара, как колоть и дозировать.

— Вернусь послезавтра, — пообещал Жила, обращаясь к оставшимся. — С носилками.

Они верили. Или делали вид. Что, в сущности, одно и то же.

***

Обратный путь с Мартыновым оказался другим. Не легче, не тяжелее, но другим. Мартынов умел то, чего не умел Жила. Работать с людьми как с коллективом. Не командовать, а вести. Не приказывать, а организовывать. Когда старуха падала, Мартынов оказывался рядом раньше всех, поднимал, ставил на ноги, говорил что-то короткое, бодрое, и старуха шла дальше. Когда ребёнок начинал плакать, Мартынов присаживался на корточки, смотрел ребёнку в глаза и говорил что-то, от чего ребёнок замолкал. Когда мужик из колонны начинал ворчать, что устал, что хватит, что сил нет, Мартынов подходил, клал руку на плечо и говорил тихо, так, чтобы слышал только ворчун, и ворчун замолкал и шёл.

Жила наблюдал. Не восхищался, не завидовал. Просто отмечал, что вот так работает профессиональный спасатель. Вот так выглядит человек, обученный вытаскивать людей из завалов, пожаров, наводнений. Не мускулами, не оружием, а голосом, взглядом и присутствием.

«Нагорная» станция по-прежнему пуста. Прошли быстро. В коллекторе Мартынов впервые запнулся. Узкий проход, низкий потолок, вода по колено. Он привык к открытым пространствам, к завалам из кирпича и бетона, но не к подземным кишкам.

— Тесновато, — пробормотал он, протискиваясь между трубами.

— Это ещё просторный участок, — отозвался Жила с лёгкой усмешкой, скрытой во мраке.

— Спасибо, утешил.

Они вышли к вентшахте. Транспорт ждал. Люди поднялись по скобам, выбрались, погрузились. Мартынов последним, после Крота. Выбравшись из люка, он выпрямился, вдохнул морозный воздух и посмотрел на небо.

— Серое, — произнёс он.

— Угу, — ответил Жила.

— Но небо.

— Угу.

Мартынов повернулся к нему.

— Жилин. Я пойду с тобой обратно. Послезавтра.

— Зачем? Ты своё дело сделал. Привёл людей, организовал группу. Оставайся наверху.

— Там ещё восемьдесят человек. Половина лежачих. Они меня знают. Доверяют. Без меня психанут, когда начнёте поднимать на носилках.

— Мы справимся.

— Не сомневаюсь. Но со мной справитесь быстрее.

Жила посмотрел на него. Мартынов стоял, красный от мороза и ветра, с залысиной, блестящей от конденсата, с расстёгнутой курткой, как всегда. Уверенный, спокойный, несгибаемый. Из тех мужиков, которых ломает только смерть, а до смерти они стоят.

— Ладно, — кивнул Жила. — Послезавтра. В восемь.

— В восемь.

Они пожали руки. Мартынов ушёл к грузовикам, где его ждали спасённые. Жила остался стоять у люка.