Диггер

Дополнительный рассказ

Те, кто внизу

Фонарь мигнул, и Жила щёлкнул по корпусу ногтем. Луч выровнялся, снова ударив в бетонную стену перегона белым конусом. Батарейки садились. Третий комплект за четыре дня, и запас в рюкзаке подходил к концу. Лёха мысленно прикинул, что два комплекта осталось, и каждый на шесть часов непрерывной работы, итого двенадцать. Двенадцать часов света. Потом темнота.

Диггер почувствовал, как под подошвой хрустнуло стекло. Мелкие осколки разлетелись по бетону, едва слышно звякнув в пустоте перегона. Он замер на секунду, прислушиваясь к затихающему звону, и вытер потную ладонь о штанину. Ткань комбинезона давно стала жёсткой от грязи, напиталась потом, высохла, снова намокла, превратившись в подобие наждачной бумаги, которая неприятно натирала кожу на бедрах.

— Экономь, — раздался сзади хриплый голос Крота.

Жила не оборачиваясь кивнул, хотя знал, что в этой густой каше из теней его жеста никто не увидит. Он погасил основной луч, оставив лишь слабый ореол рассеянного света, которого едва хватало, чтобы не вписаться плечом в выступающую арматуру. Пальцы на корпусе фонаря подрагивали от долгого напряжения, суставы ныли, напоминая о том, что последний раз они ели что-то горячее ещё на той неделе.

— Батарейки нынче дороже патронов, — пробормотал Жила, прочищая горло от скопившейся пыли.

— Патроны хотя бы можно найти, а щелочные элементы в мёртвом метро не размножаются почкованием.

Крот подошёл ближе. Плечо коснулось Лёхи, и этот короткий контакт в темноте подействовал лучше любого успокоительного.

— Где ты здесь найдёшь патроны.

Они постояли так минуту, вдыхая тяжёлый, застоявшийся воздух, который отдавал кислым привкусом металла и чем-то неуловимо органическим. В метро часто пахло смертью, но раньше эта смерть была законсервирована под слоями мрамора и кафеля, а теперь она вылезла наружу, пропитав собой каждую щель.

— Слышишь? — спросил Крот, едва шевеля губами.

Жила затаил дыхание. В ушах звенело от тишины, но сквозь этот звон пробивался тонкий, едва различимый скрежет. Будто кто-то очень маленький и очень настойчивый грыз железную жилу где-то глубоко в стене.

— Крысы, — выдохнул Жила, чувствуя, как на загривке шевельнулись волосы.

— Если бы крысы. Крысы сейчас сытые, им незачем железо грызть. Это тюбинги ведут себя так. Бетон устал нас держать.

Темнота в московском метро не похожа ни на какую другую. Она обладает почти физической плотностью, массой и осязаемой текстурой. Она давит на глаза, на уши, на кожу, забивается в ноздри вместе с запахом бетонной крошки и застарелого машинного масла. Обволакивает тело, словно холодная вода в заброшенном бассейне, и ты постепенно перестаёшь ощущать границы собственного тела. Наступает момент, когда ты уже не знаешь, где заканчиваются кончики твоих пальцев и начинается абсолютная пустота. Жила привык к этому чувству за годы вылазок, но привычка никогда не означала дружбу. Темнота оставалась для него противником, которого он уважал и никогда не недооценивал, зная, что она умеет прятать в своих складках не только физические препятствия, но и само безумие.

Каждый шаг давался с трудом. Подошвы берцев липли к густой маслянистой жиже, которая скопилась между шпалами. Жила старался не наступать на сами шпалы, так как старое дерево, пропитанное, могло оказаться предательски скользким или вовсе трухлявым. Он двигался по рельсу, балансируя телом, чувствуя, как лямки рюкзака врезаются в плечи через тонкую ткань майки и плотный воротник куртки.

— Ногу не подверни, — снова возник за спиной товарищ.

Его дыхание было ровным, почти механическим.

— Не учи отца делать детей, — огрызнулся Жила без злости.

— Я не учу, я констатирую, если ты здесь завалишься, я тебя не потащу, просто пристрелю из жалости и заберу твой фонарь.

— Добрый ты человек, Крот, за это тебя и ценят в узких кругах.

Они продвинулись ещё на сотню метров. Свет фонаря выхватил из темноты старый путевой ящик, раскуроченный, с вырванными кишками медных проводов. Изоляция висела длинными серыми полосами, напоминающими лохмотья кожи на обгоревшем теле. Кто-то пытался добыть здесь медь. Он действовал грубо, ломом или топором, оставив на бетоне глубокие зазубрины.

Крот с остальной группой теперь шёл в трёх шагах позади, бесшумно, как и положено замыкающему. Его фонарь, налобный, закреплённый ремешком поверх вязаной шапки, освещал потолок туннеля косым лучом. Крот ходил, чуть наклонив голову вперёд, и луч бежал по рельсам, по шпалам, высвечивая каждую неровность, каждую лужу, каждый камешек. Профессиональная привычка, что замыкающий смотрит под ноги, ведущий смотрит вперёд, а середина просто двигается.

Они шли молча. Разговаривать в перегоне незачем, так как голос разносится эхом на сотни метров, предупреждая о приближении любого, кто слушает. А слушать теперь могли многие. Метро перестало быть необитаемым. Десятки, может тысячи людей расползлись по туннелям, станциям, техническим помещениям, вентиляционным камерам. Кто-то спасался от радиации на поверхности, кто-то прятался от других людей, кто-то просто потерялся в бетонном лабиринте и не мог найти выход. Московское метро, более шестисот километров путей, превратилось в подземный город, хаотичный, неуправляемый, опасный.

Жила остановился. Поднял руку. Крот с отрядом мгновенно замер.

Тишина. Нет, не полная. Где-то далеко впереди, на пределе слышимости, капала вода. Ритмично, монотонно. Кап, пауза, кап, пауза. Самый обычный звук. Нормальный. Ничего подозрительного.

Жила двинулся дальше. Перегон тянулся прямо, без поворотов, без ответвлений. Серая ветка, глубокого заложения, между «Серпуховской» и «Тульской». Или уже ближе к «Нагатинской»? Жила считал шаги, но сбился. Слишком устал, слишком мало спал за последние дни. Голова работала на минимальных оборотах, как двигатель на холостом ходу, и привычная точность навигации размывалась на краях, как рисунок в запотевшем зеркале.

Он достал дозиметр. Экран мигнул зеленоватым. Ноль-два миллизиверта в час. Норма для глубоких станций, удалённых от эпицентра. Убрал прибор, застегнул нагрудный карман.

На поясе, в жёсткой кожаной кобуре, находился пистолет. ПМ, Макаров, выданный майором Богдановым семь дней назад, когда Жила и Крот вернулись в Москву с первым отрядом. Две обоймы, шестнадцать патронов. У Крота такой же, в набедренной кобуре.

Жила не любил огнестрел. Под землёй выстрел, это не просто звук, это катастрофа. Оглушающий грохот, многократно усиленный бетонными стенами. Рикошет в замкнутом пространстве, вспышка, выжигающая привыкшие к темноте глаза. Стрелять в туннеле, всё равно что бросать гранату в комнате, где стоишь сам. Но Богданов настоял, что «Там внизу уже не только заблудившиеся бабушки. Берите." И Жила взял, потому что Богданов знал, о чём говорил.

Три ходки они уже сделали. Три спуска в подземку, три выхода на поверхность. Первая ходка. Ранее вывели тридцать семь человек со станции «Тёплый Стан», через коллекторы к вентиляционной шахте у МКАД. Вторая ходка, восемнадцать человек с «Нахимовского проспекта», по перегонам серой ветки до «Пражской», а оттуда наверх. Третья, сорок два человека с «Чертановской». Довольно большая группа, медленная, с детьми, со стариками. Тащили их двенадцать часов. Крот нёс на спине шестилетнего мальчишку последние три километра, потому что ребёнок перестал идти. Он просто сел на рельсы и замолчал.

Каждая ходка забирала силы, которые не восстанавливались. Спали урывками, по два-три часа, на станциях, на полу технических помещений, прислонившись к стене в вентиляционных камерах. Ели то, что выдавали военные. Различные сухпайки, консервы, галеты. Пили воду из фляг, набранных на поверхности. Подземную воду Жила пить запрещал категорически. Фильтрация через грунт не гарантировала отсутствие радиоактивных частиц, а технические коммуникации метро, несущие воду для охлаждения и промывки, могли содержать что угодно.