Диггер

Глава 9

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

ЖИВЫЕ.

Прошла почти неделя. Шесть дней, если считать по зарубкам, которые Фёдор делал на дверном косяке своего дома каждое утро, выходя на крыльцо. Старая привычка, охотничья, отмечать дни, чтобы не потерять счёт времени, когда календарей нет, а небо одинаково серое с утра до вечера.

Следы боя на снегу замело за двое суток. Ветер нагнал свежего снега, белого, сухого, и он лёг на кровь, на копоть, на стреляные гильзы, как простыня на грязное бельё. Спрятал, но не убрал. Под снегом всё осталось, и я знал это, и когда проходил мимо поленницы, где лежал за ночь боя, непроизвольно опускал взгляд, как будто мог увидеть сквозь белое, красное.

Раненых увезли на третий день. Михалыч запряг лошадь и отвёз их в Ковров, в военный госпиталь, который, по слухам, развернули в здании бывшей школы. Вернулся к вечеру, но с мешком муки и десятком банок тушёнки, которые выменял у интенданта за информацию о банде.

Жизнь в деревне тянулась по-прежнему, неспешно, монотонно, как течение той безымянной речки, что петляла за огородами. Утро: подъём, печь, вода из колодца, завтрак. День: дрова, хозяйство, дежурство. Вечер: ужин, разговоры, сон. Круг, замкнутый, непрерывный, день за днём, без выходных, без праздников, без пауз. Время измерялось не часами, а задачами. Наколоть дров, натаскать воды, проверить силки, покормить кур.

Егор продолжал укреплять деревню. После боя его авторитет среди местных и беженцев вырос до уровня, который он сам, кажется, не замечал. К нему приходили советоваться, спрашивать, просить. Михалыч, Степан, Фёдор, все обращались к нему «сержант», и в этом обращении не чувствовалось иронии. Только уважение. Егор принимал его спокойно, как принимал всё. Работу, холод, ответственность. Без благодарности, без гордости. Просто делал то, что нужно.

Таня работала с Валентиной Петровной. Они возились с запасами, пересчитывали, распределяли, растягивали. Муки хватит до середины января, если печь хлеб через день. Тушёнки, до конца декабря. Картошки, которую Фёдор хранил в погребе, до февраля. Дальше, неизвестность. Как и всё остальное.

Ксюша помогала всем. Носила воду, убирала снег, кормила кур, топила печь. Её ступня зажила полностью, и она ходила уверенно, быстро, и я иногда ловил себя на том, что слежу за ней взглядом, когда она пересекает двор, и мне нравится, как она двигается. Легко, прямо, с той особенной грацией, которая появляется у людей, прошедших через что-то тяжёлое.

По вечерам мы сидели на кухне, все четверо, и разговаривали. Или молчали. Молчание нас не тяготило. Мы научились молчать вместе, и это умение, приобретённое в тоннелях, в коллекторах, в темноте, оказалось ценнее многих слов.

На шестой день после боя, ближе к вечеру, приехал кум Фермера.

Фермер, Геннадий Иванович, тот самый, у которого Михалыч одалживал лошадь, жил в деревне Берёзовка, в семи километрах к югу. Крепкий мужик, пятидесяти с лишним лет, державший хозяйство. Три коровы, десяток кур, огород. Его кум, Сергей, рослый, рыжебородый, в потёртом армейском бушлате, приехал на лошади, привязал её у колодца и вошёл к Михалычу.

Через полчаса Михалыч пришёл к нам.

— Новости, — произнёс он, садясь за стол. — Хорошие, для разнообразия.

Мы ждали.

— Военные взяли Ковров. Не «взяли», конечно, город и так их, но, в общем, навели порядок. Подошла колонна из Нижнего Новгорода, рота мотострелков и сводный отряд полиции. Развернули комендатуру, ввели комендантский час, начали патрулировать окрестности.

— А банда? — спросил Егор.

— Банду разбили. Накрыли их на базе, в каком-то лесном посёлке. Автоматчики, бронетранспортёр, всё серьёзно. Тех, кто сопротивлялся, положили на месте. Остальных арестовали. Человек двенадцать, говорит Сергей. Потом ещё несколько дней прочёсывали окрестности, вылавливали тех, кто разбежался. Добили, в общем.

Я почувствовал, как что-то отпустило внутри. Не расслабление, нет. Скорее, ослабление давления, которое я носил в себе с ночи боя, даже не осознавая его. Давление страха, что они вернутся. Что приедут снова, ночью, с автоматами, и в этот раз нас будет недостаточно, чтобы их остановить.

— Значит, не приедут, — произнёс я.

— Значит, не приедут, — подтвердил Михалыч. — Некому приезжать.

Вечером мы обсуждали новости. Сидели на кухне, впятером. Егор, Таня, Ксюша, я и Михалыч. Печь гудела. За окном темнело, и сумерки, короткие, декабрьские, сгущались быстро, как акварельная краска в воде.

— Ситуация складывается не такой уж и плохой, — произнёс Егор, и я впервые за недели услышал в его голосе что-то, похожее на облегчение.

Не радость, нет. Егор не радовался. Просто чуть ослабил хватку, которой держал себя.

— Банды больше нет. Военные рядом. Зиму переживём.

— Переживём, — согласился Михалыч. — Если дров хватит. И если мороз не усилится.

— Дров заготовим. А мороз, что мороз. Деды наши и не такое видели.

— Деды наши ядерной зимы не видели, — заметил Михалыч.

Егор не ответил. Только посмотрел в окно, на серое небо, на деревья, на снег, и промолчал.

Ксюша сидела рядом со мной. Её рука лежала на моём колене, тёплая, лёгкая. Она слушала молча, как слушала всегда. Внимательно, не перебивая, впитывая. За эти недели я узнал о ней многое. Что она из Новосибирска, что мать растила её одна, так как отец бросил, что она поступила в РЭУ со второй попытки, что подрабатывала, чтобы платить за общежитие. И что улыбается она уголками губ, чуть-чуть, едва заметно, и эта улыбка означает больше, чем любые слова.

О том, что между нами, мы по-прежнему не говорили. Не потому что боялись. Просто не нуждались. Она спала рядом со мной каждую ночь, и утром, открывая глаза, я видел её лицо на подушке, и пшеничные волосы, разметавшиеся по ткани, и её дыхание, ровное, тёплое. Этого вполне хватало.

* *

На следующий день, около полудня, в деревню въехал УАЗ. Защитного цвета, с военными номерами и антенной на крыше. Остановился у дома Михалыча, и из него вышли двое. Офицер, лейтенант, молодой, лет двадцати пяти, с обветренным лицом и спокойными карими глазами, и сержант, постарше, плечистый, с автоматом на ремне.

Михалыч вышел к ним, за ним Егор, за ним я. Мы стояли у калитки, и лейтенант смотрел на нас, оценивая, быстро, цепко. Правда, потом представился:

— Лейтенант Сазонов. Сводная комендантская рота, Ковровский гарнизон. Объезжаем населённые пункты. Регистрация, оценка обстановки, информирование.

— Егор, — брат протянул руку. — Мы из Москвы. Здесь с конца октября.

Сазонов пожал руку. Крепко, по-деловому.

— Слышал про вашу деревню. Говорят, вы тут банду встретили.

— Встретили.

— И отбились?

— Отбились.

Сазонов кивнул. Его лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на задумчивость.

Мы пригласили их в дом. Таня поставила чайник. Сели за стол, и Сазонов, отогревая руки кружкой, заговорил.

— Обстановка в регионе стабилизируется. Ковровский гарнизон усилен, подошли подразделения из Нижнего и Иванова. Комендатура работает. Продовольственные склады взяты под охрану. Начали организовывать централизованное снабжение, но пока не хватает транспорта. Бензин на вес золота.

— А по стране? — спросил Егор.

— По стране… — помедлил Сазонов. — Сложно. Центральное управление перенесено в Нижний Новгород. Военное положение на всей территории. Связь спутниковая, обрывочная. Радиосвязь восстанавливается, но медленно. Электростанции, которые уцелели, работают в аварийном режиме. Газоснабжение прервано частично, магистральные трубопроводы повреждены в нескольких местах. С востока, из Сибири, идут колонны с топливом и продовольствием, но расстояния огромные, дороги разбиты.