Диггер

Ожидание тянулось бесконечно. Второй рейс автобусов пришёл и ушёл, набитый до отказа. Третьего не обещали до утра. Мы сидели у потухшего костра, который уже никто не подкармливал дровами, потому что дрова кончились, и смотрели на шоссе.

Лагерь за день изменился. Стал грязнее, теснее, тревожнее. Люди, просидевшие сутки на голой земле, без нормальной еды, без тепла, без информации, начинали звереть. Я видел, как двое мужиков сцепились у полевой кухни из-за порции каши. Солдат растащил их, грубо, эффективно, одного толкнул, второго схватил за шиворот. Разошлись, матерясь, но в глазах у обоих горело то, от чего по спине бежал холодок. Не злость, а голод. Тот самый, первобытный, который не рассуждает и не договаривается.

У палаток, на дальнем краю лагеря, кто-то плакал. Не один человек, а несколько, и их плач сливался в тонкий, монотонный звук, похожий на скулёж собачьей стаи. Я старался не слушать, но звук проникал, просачивался, заполнял уши, как вода заполняет раковину.

Егор подошёл к Богданову и о чём-то разговаривал минут десять. Вернулся мрачный.

— Что? — спросил я.

— Богданов говорит, что лагерь нужно сворачивать. Завтра-послезавтра. Фон на этом участке стабильный, но ветер может смениться, и тогда всё облако пойдёт сюда. Он выводит войска южнее. Людей, которых не успеют вывезти, оставляет. Больше ничего сделать не может.

— Оставляет?

— У него приказ. Передислокация. Он не может ждать, пока все уедут. Транспорта нет. Бензина нет. Людей, которые нуждаются в эвакуации, тысячи, а у него четыре грузовика и двадцать три бойца.

Я посмотрел на лагерь. На людей, сидящих у костров, лежащих на земле, стоящих в очередях. Тысячи. Каждый со своей историей, своей болью, своей надеждой. И большинство из них останутся здесь, на обочине шоссе, когда военные уйдут.

Впрочем, забегая вперёд, Богданов никого не оставил, несмотря на приказ. Когда поползли об этом слухи, он объявил, что возьмёт каждого. Да, транспорта не хватает, и поэтому придётся идти пешком, колонной.

— Нам нужно валить отсюда, — произнёс я.

— Нужно. Вопрос, как.

Мы сидели, обдумывая варианты, когда по шоссе, со стороны юга, проехал тягач. Огромный, армейский, тянущий за собой платформу с чем-то, накрытым брезентом. За ним ещё один грузовик, и ещё. Колонна, четыре машины, двигающаяся на север, к Москве. Навстречу потоку беженцев. Мы проводили колонну взглядами.

— Войска, — пояснил Дима, который наблюдал рядом. — Идут к столице. Зоны отчуждения охранять. Или что осталось разгребать.

— Зачем?

— Порядок. Даже в руинах нужен порядок. Иначе там через неделю будет территория банд.

Он сказал это с той будничностью, от которой становилось не по себе. Порядок в руинах. Звучало как оксюморон, но Дима произносил это так, будто речь о привычной армейской процедуре. Может, для него так и было.

Нам удалось уехать только ближе к пяти часам следующего дня, и то не автобусом. По шоссе, из направления Москвы, громыхая и чихая мотором, выкатился УАЗ,«буханка», та самая, песочного цвета, которую я заметил ещё ночью на одной из улиц. Или, что скорее всего, похожая на ту. Карбюраторная, живая. За рулём мужик лет пятидесяти, коренастый, с седыми усами и обветренным лицом. Остановился у лагеря, вышел, потянулся.

Егор подошёл к нему, заговорил. Мужик оказался дачником из-под Тарусы, застрявшим в Москве у родственников. Когда ударило, очухался, протрезвел, схватил ключи от «буханки», которая стояла в гараже, и рванул из города. Электроника в старом УАЗе отсутствовала как класс, поэтому двигатель завёлся.

— Еду домой, — пояснил он. — Таруса, Калужская область. Подбросить могу, если по дороге.

Таруса. Сто сорок километров от Москвы. Маленький городок на Оке. Далеко от ядерных ударов, далеко от основных мишеней. Подойдёт.

Мы забрались в «буханку». Егор, Таня, я, Ксения. С нами Димка и ещё двое, пожилая женщина в очках и молодой парень с перевязанной рукой. Набились плотно, колени в колени, плечи в плечи.«Буханка» не рассчитана на комфорт. Довольно жёсткие лавки вдоль бортов, дребезжащие стенки, запах бензина и масла.

Мужик завёл двигатель, мотор чихнул, заурчал, и мы тронулись.

— Погнали.

Водитель, Петрович, как он представился, оказался разговорчивым. Руки крепко лежали на баранке, глаза цепко смотрели на дорогу, а рот не закрывался.

— Я когда ехал из Москвы, думал, конец всему, — рассказывал он, не отрывая взгляда от шоссе. — Вокруг пожары, дым, люди бегут. На МКАДе пробка, стою два часа. Потом съехал на обочину, через поле, через какой-то дачный посёлок. Там мужики шлагбаум поставили, не пускают. Я газу, пролетел, они камнями в борт кидали. Один в стекло попал, видите, трещина.

Он кивнул на лобовое. Действительно, в правом углу расходилась паутина трещин от круглой вмятины.

— Потом выехал на Симферопольское, а там тоже всё стоит. Но я по встречке, по обочине, через кусты. «Буханке» всё равно, она и по болоту пройдёт. Ну, почти.

— Сколько до Тарусы? — спросил Егор.

— Километров сто тридцать. Раньше за два часа долетал. Сейчас часов пять, может шесть. Дорога забита, плюс объезды.

— Бензина хватит?

— Хватит. Свояк в гараже канистру держал, двадцатилитровую. Плюс бак полный был. До Тарусы хватит, ещё и останется.

Пожилая женщина в очках, сидевшая напротив, молчала, сжимая на коленях маленькую сумочку, кожаную, потёртую, с золотой защёлкой. Она не выпускала сумочку из рук ни на секунду, прижимала к себе, как ребёнка. Я подумал, что в сумочке, наверное, документы, фотографии, что-то ценное. Ценное в прежнем смысле. Теперь ценность определялась иначе, но привычки умирали медленнее, чем мир.

Парень с перевязанной рукой сидел у борта и смотрел в мутное окошко. Рука на перевязи, пальцы распухшие, синеватые. Он не разговаривал, не представился, не смотрел на нас. Просто сидел и ехал.

«Буханка» дребезжала на каждой кочке. Подвеска у неё мягкая, как у кареты скорой помощи, но дорога компенсировала это с лихвой. Ямы, выбоины, куски асфальта, вздыбленные то ли ударной волной, то ли просто от времени. Петрович лавировал, объезжая препятствия, и каждый поворот руля отдавался скрипом металла и стоном пассажиров.

Ехали медленно. Почти всё шоссе оказалось забито брошенными машинами, приходилось лавировать, объезжать, иногда съезжать на обочину. Водитель ругался сквозь зубы, крутя баранку. За окнами тянулся пейзаж, поля, перелески, деревни. Всё серое, приглушённое, словно мир пропустили через фильтр, вытянувший цвета. Небо давило, низкое, мутное, без солнца.

На пятнадцатом километре мы наткнулись на первый серьёзный затор. Грузовик, большой, фурный, лежал на боку поперёк дороги, перекрыв обе полосы. Кабина смята, из-под неё вытекла тёмная жидкость. То ли масло, то ли что-то другое. Рядом стояли ещё несколько машин, уткнувшихся друг в друга, как домино. Столкновение, произошедшее, видимо, в первые минуты после удара, когда ЭМИ вырубил электронику и электроусилители, и машины на полном ходу потеряли управление.

Петрович остановился, вышел, осмотрел. Вернулся, почесал затылок.

— Не проехать. Надо через поле.

Он съехал на обочину, потом на поле. «Буханка» запрыгала по кочкам, как катер на волнах. Нас трясло, мотало, бросало. Ксения вцепилась в скамью обеими руками, стискивая зубы. Таня побледнела. Пожилая женщина прижала сумочку к груди ещё крепче.