Диггер

Дима кивнул. Медленно, как будто примерял мои слова к чему-то своему.

— В армии так же, — сказал он. — На посту ночью. Ты один. Тишина, темнота. Всё зависит от тебя. Если заснёшь, если прозеваешь, если струсишь. Ответственность.

— Да, — согласился я. — Что-то вроде.

— Только там тебе за это платят, — добавил он без улыбки. — А вы за свои деньги лезете.

— Верно. Идиоты мы, если подумать.

— Идиоты, которые знают дорогу. Сейчас это дорогого стоит.

Он отвернулся и замолчал, и я понял, что для него этот разговор был длинным. Может, самым длинным за весь день.

Привал длился полчаса. Жила разрешил дольше обычного, так как люди дошли до предела. Тощий в очках лежал на спине, раскинув руки, и его грудь поднималась и опускалась с пугающей неровностью. Коренастый брат сидел рядом, положив руку ему на плечо. Бессмысленный жест заботы, который не лечил, но поддерживал.

Анатолий стянул тапки. Подошвы стёрты до дыр. Обе ступни покрыты ссадинами, кровоподтёками, мозолями. Лена сняла свой носок, разорвала пополам и обмотала его ноги. Он поцеловал её в лоб, быстро, молча.

Ксения сидела рядом со мной, привалившись плечом к моему плечу. Не специально, просто так получилось. Усталость стёрла все границы, все условности. Она повернула голову, и её волосы, грязные, слипшиеся, коснулись моей щеки.

— Антон.

— М?

— Когда выберемся… если выберемся… ты будешь искать свою девушку?

Вопрос, заданный без интонации. Ровный, как стена коллектора. Но за этой ровностью пряталось что-то, чему я боялся дать название.

— Буду, — ответил я.

«Наверное, — добавил мысленно. — Если вообще она жива».

— Хорошо.

Она отвернулась. Её плечо отодвинулось от моего. Сантиметр, два, три. Маленькая пропасть.

Я хотел сказать что-то. Но не знал, что. Что-нибудь. Но промолчал, потому что любое слово сейчас стало бы ложью или предательством, а я не хотел ни того, ни другого.

Таня подсела ко мне, пока Егор ходил по нужде. Она редко разговаривала со мной напрямую. Обычно через Егора, и её внезапное присутствие рядом удивило.

— Антон, — начала она, и голос звучал непривычно серьёзно, без обычной лёгкости. — Можно тебя спросить?

— Спрашивай.

— Ты ведь не просто так рядом с ней ходишь.

Не вопрос. Утверждение. Я посмотрел на Таню. Её глаза смотрели без осуждения, но с той прямотой, которая свойственна людям, слишком уставшим для дипломатии.

— Я помогаю, — ответил я.

— Помогаешь, — повторила она. — Ладно. Просто… будь осторожен. С собой. Не потому что она плохая. Она нормальная. Но ты сейчас в состоянии, когда всё чувствуется в десять раз острее. Страх, близость, тепло. Это не настоящее. Это адреналин и стресс.

— Спасибо за заботу, — произнёс я, стараясь, чтобы голос не звучал резко.

— Не злись. Я не осуждаю. Я просто… Егор бы тебе этого не сказал. Он думает, ты взрослый и сам разберёшься. Может, так и есть.

Она встала и ушла обратно к Егору. Я сидел и переваривал её слова. Адреналин и стресс. Может, она права. Может, всё, что я чувствую к Ксении, это химическая реакция организма, цепляющегося за живое тепло посреди холода и страха. Может, через неделю, через месяц, если мы выживем, я посмотрю на неё и не пойму, что нашёл. Может быть.

Но может быть, и нет. И в этом «может быть, нет» скрывалось всё, с чем я не знал, что делать.

На привале Жила подозвал Егора и Крота. Они отошли на несколько шагов и разговаривали вполголоса, но акустика тоннеля играла против секретности, и я разобрал почти всё.

— Люди на пределе, — говорил Жила. — Тощий долго не протянет, у него лёгкие забиты. Женщина с ногой идёт на одном упрямстве, нога распухла вдвое, ещё час, и она ляжет. Мужик в тапках оставляет кровь на каждом шагу, инфекция — это вопрос времени. Девочка держится, но она ребёнок, может отключиться в любой момент.

— Предложения? — спросил Егор.

— Сократить маршрут. Вместо четырёх станций пройти три и подняться раньше. Фон будет чуть выше, но люди доберутся живыми. Если тянуть до запланированной точки, кого-то придётся нести, а это замедлит всех.

— Насколько выше фон?

— Ноль-пять, может ноль-шесть. Против ноль-три на конечной точке. Разница есть, но не критичная для кратковременного нахождения.

— Решай, — пожал плечами Крот. — Ты ведущий.

Жила помолчал. Потёр подбородок. Я видел, как его глаза двигались, изучая нашу группу, оценивая каждого, как механик оценивает состояние двигателя. Этот дотянет. Этот под вопросом. Этот не дотянет.

— Сокращаем, — решил он. — Три станции. Подъём через технический ствол за третьей. Если фон позволит.

— А если не позволит?

— Тогда пойдём дальше. Но я думаю, позволит. Мы достаточно далеко от центра.

Егор кивнул. Крот кивнул. Решение принято. Три простых кивка, от которых зависела жизнь четырнадцати человек.

Они вернулись. Жила не стал объявлять об изменении маршрута. Зачем? Люди и так знали только одно: впереди, и дальше, и выше. Детали маршрута были прерогативой проводника, и никто не пытался оспаривать его решения. Доверие, выросшее из безвыходности, но оттого не менее крепкое.

— Последний рывок. Одна станция. Километра три. Встаём.

***

Последние три километра оказались самыми длинными в моей жизни. Не потому что дорога стала труднее. Перегон шёл прямо, рельсы ровные, свет горел. Но тела наши исчерпали запас. Каждый шаг давался через «не могу», через ноющую боль в ногах, через судороги в икрах, через тупое онемение в ступнях. Ксения шла, глядя под ноги, сосредоточив всё внимание на следующем шаге, потом на следующем, потом на следующем. Я шёл рядом и считал шпалы. Одна, две, три, четыре. Пять. Шесть. Каждая шпала приближала нас к цели. Каждая шпала означала, что мы ещё двигаемся. Ещё живы. Ещё идём.

Мать подростка еле передвигалась, повиснув на сыне и на Егоре. Её левая нога волочилась по рельсу, издавая негромкое шуршание. Анатолий шёл босиком, сняв тапки и неся их в руке. Голые ступни шлёпали по холодному бетону. Тощий в очках передвигался, держась за стену. Его пальцы оставляли влажные следы на кафеле. Даша ехала на плечах Димы, вцепившись ему в волосы и глядя вперёд круглыми, сонными глазами.

Крот замыкал, как всегда. Я обернулся и увидел его лицо, спокойное, собранное, внимательное. Он считал нас. Четырнадцать голов. Все на месте.

Туннель дышал нам в спины холодным, застоявшимся воздухом. Лучи фонарей метались по стенам, выхватывая из темноты детали, которые сливались в сплошное пятно, стоило лишь моргнуть. Рельсы блестели маслянисто, как две параллельные реки чёрного металла, уходящие впереди в никуда. Шпалы лежали ровно, но между ними чернела грязь, смешанная с мазутом и какой-то серой пылью, осевшей за годы. За десятилетия.

По стенам тянулись кабели, толстые жгуты в изоляции, местами оборванные, свисающие мёртвыми петлями. Иногда свет выхватывал белую плитку, покрытую слоем пыли, словно пудрой, делая её похожей на больничную. Надписи на стенах, старые, ещё советские, номера путей, стрелки, предупреждения «Осторожно, высоковольтно», всё это мелькало в ритме наших шагов, как кадры испорченной кинопленки.

Воздух здесь чувствовался иначе, чем в коллекторах. Меньше сыростью, больше пылью и металлом. Звук наших шагов гулко отдавался под сводом. Каждый удар подошвы о бетон множился эхом, словно за нами шла ещё одна группа, точная копия нашей, но почти беззвучная и невидимая.