Диггер

— Как думаешь, — произнёс он тихо, — отец знает?

Я не сразу понял, о чём он. Потом дошло. Отец. Подводная лодка. Где-то в океане, на глубине, в своём собственном подземелье, только жидком.

— Если лодка на боевом дежурстве, они получили сигнал, — ответил я. — Наверняка получили. Они первые узнали.

— И что? Что он сейчас делает?

Я представил отца. Невысокий, плотный, с сильными руками и аккуратно подстриженными усами. В тесном отсеке, перед пультом, среди приборов и переключателей. Получает сигнал. Читает. Перечитывает. Понимает, что Москва, где остались его сыновья, его бывшая жена, его мать, его друзья, перестала существовать в прежнем виде.

— Не знаю, — ответил я. — Делает то, что должен. Он всегда делает то, что должен.

— А мама?

Мама. Двухкомнатная квартира, герань на подоконнике, кот Маркиз. Если ударная волна не дошла, если пожары не перекинулись, если ветер отнёс осадки в другую сторону. Слишком много «если».

— Не хочу гадать, — ответил я.

— Я тоже, — кивнул Егор. — Но не могу перестать.

Мы помолчали. Таня подошла, села рядом с Егором, взяла его за руку. Привычный жест, автоматический, как дыхание. Егор сжал её пальцы, не поворачивая головы.

— О родителях? — тихо спросила она.

— Угу.

Она ничего не добавила. Просто сидела, держала его руку и молчала. Иногда молчание говорит больше слов, и это был как раз такой случай.

Я натянул мокрые носки обратно, зашнуровал берцы. Ступни горели.

Мы сидели минут десять, приходя в себя, когда к нашей группе подошёл мужчина. Высокий, тощий, с вытянутым лицом и впалыми щеками. Русые волосы прилипли ко лбу, рубашка в клетку расстёгнута до середины груди, так что видны ключицы, острые, выпирающие. На ногах домашние тапки, войлочные, промокшие, растоптанные. Он переминался с ноги на ногу, разглядывая нас. Точнее, наше снаряжение. Фонари, рюкзаки, берцы, каски, подвешенные к лямкам.

— Вы откуда? — спросил он, обращаясь ко всем сразу.

Егор поднял голову, ответив неопределённо:

— С соседней станции. Идём на юго-запад.

— По туннелю?

— По туннелям. По коллекторам. Где получается.

Мужчина сглотнул. Кадык на тонкой шее дёрнулся вверх-вниз.

— А что там, на соседней?

— Люди. Много. Сидят, ждут.

— Чего ждут?

Егор помолчал, подбирая слова.

— Помощи. Спасателей. Кого-нибудь. Может, чудес.

— И что, придут?

Егор не ответил. А Жила, ковырявшийся в своём рюкзаке, перебиравший содержимое с сосредоточенностью хирурга, даже не поднял головы.

Мужчина потоптался, заложив руки в карманы мятых брюк. Посмотрел на Жилу, на Крота, снова на Егора.

— Я Анатолий, — представился он. — Толя, если проще. Мы тут с утра сидим. С жёнами с… то есть с женой и дочкой.

Он запнулся, поправился. Явно нервничал.

— Когда началось, мы спали. Грохот, дом трясётся, стёкла вылетели. Я схватил Лену, Дашку, и вниз. По лестнице, босиком. Во дворе люди бегут, крики. Кто-то крикнул: «В метро!» Мы побежали. Тут станция рядом, через два квартала. Двери открыты, люди внизу. Спустились, и вот…

Он замолчал, облизнув сухие губы.

— А что наверху, — продолжил он после паузы, — толком никто не знает. Сначала гудело, тряслось. Потом стихло. Кто-то говорил, ракеты, ядерная война. Кто-то, что просто взрыв, авария, газ рванул. Но какой газ, если весь горизонт…

Он оборвал фразу, провёл ладонью по лицу.

— Несколько человек поднимались по эскалатору. Один вернулся, сказал, что наверху всё горит. Дальше вестибюля не пошёл, побоялся. Остальные, которые ушли, не вернулись. Или вышли на поверхность, или…

— Или, — закончил за него Егор негромко.

— Да.

Анатолий снова потоптался. Посмотрел поверх наших голов, куда-то в темноту перегона, из которого мы вышли.

— Часа три назад группа людей собралась и ушла дальше по туннелю. Человек двадцать, может двадцать пять. Мужик один, бывший спасатель или пожарный, я не расслышал, повёл их. Говорил, что нужно двигаться на юг, подальше от центра. Мы не пошли, Дашка маленькая, семь лет, я боялся.

Он помолчал.

— Вы ведь тоже на юг?

— На юго-запад, — ответил Егор.

— А можно… — сглотнул Анатолий, и острый кадык снова дёрнулся. — Можно нам с вами? Мне, жене и Дашке?

Тишина. Егор посмотрел на Жилу. Жила продолжал копаться в рюкзаке, словно не слышал. Крот сидел, привалившись к стене, закрыв глаза.

Егор перевёл взгляд на меня. Я чуть пожал плечом. Мол, не мне решать.

Наконец Жила поднял голову. Посмотрел на Анатолия прямым, оценивающим взглядом, каким смотрят на снаряжение перед спуском, выдержит или нет.

— Дочке семь? — спросил он.

— Да.

— Идти будет тяжело. Очень. Коллекторы, подъёмы, вода. Узкие проходы. На руках её не пронесёшь, местами только на четвереньках. Она выдержит?

— Она… она крепкая девочка.

Жила смотрел ещё несколько секунд. Потом перевёл взгляд на Егора, на Крота. Крот открыл один глаз, посмотрел на Анатолия, закрыл обратно. Что-то промычал, то ли «да», то ли «ну».

Жила кивнул. Коротко, сухо.

— Ладно. Собирайтесь. Через час выходим. Обувь какая есть?

Анатолий посмотрел на свои тапки.

— Только это.

Жила поморщился, но ничего не сказал. Анатолий тогда кивнул, развернулся и зашагал к дальнему концу платформы, где, видимо, сидела его семья. Походка у него стала легче, торопливее, словно решение идти с нами уже само по себе придало ему энергии.

Я проводил его взглядом и повернулся к Егору.

— Семилетняя девочка, — произнёс я тихо.

— Знаю, — ответил брат, потирая переносицу. — Но не оставлять же их здесь.

— Замедлит нас.

— Замедлит. И что?

Я промолчал. Он прав. И что. Что я предлагаю, оставить ребёнка на станции, где неизвестно сколько продержится освещение, где вода закончится через день, где нет ни еды, ни медикаментов, ни связи? Я мотнул головой, прогоняя мысль.

А потом какое-то время обдумывал согласие Жилы, взять этих людей. Он не хотел нянькаться с ними, но возможно… Только возможно на это повлияла семья Лёхи. Да, я слышал, что он был женат и у него была маленькая дочка. Вот только где они сейчас? Он об этом даже не заикался.

Пока мы ждали, произошла сцена, которая врезалась в память и осталась там, как осколок стекла в ступне.

К Жиле подошёл ещё один мужчина. Среднего роста, коренастый, в грязном синем пуховике и вязаной шапке. Лицо обыкновенное, из тех, что видишь в метро каждый день и забываешь через секунду. Но глаза выдавали. Красные, воспалённые, с тем особенным блеском, который бывает у человека, который не спал долгое время и уже не вполне контролирует себя.

— Слышь, командир, — начал он, остановившись перед Жилой. — Тут такое дело.

Жила поднял на него глаза. Спокойно, без интереса.

— Я в тоннеле нашёл кое-что. Когда те первые уходили, ну, та группа, с усатым. Они бросили рюкзак. Тяжёлый.

— И?

— Там банки. Тушёнка, каша. Штук двадцать. И вода, три бутылки. Из магаза местного. Вон оттуда.

Жила посмотрел на него внимательнее.

— Где рюкзак?

— Спрятал. В нише, за второй колонной, если в тоннель войти. Никто не видел.