Диггер

— Что, серьёзно?

— А ты как думал? Неужели у тебя одного только?

Жилин расстегнул карман куртки и вынул прибор, другой, не такой, как у Егора, поменьше, с круглым аналоговым циферблатом. Советский. Я узнал модель: ДП-5В, армейский дозиметр, серийное производство семидесятых годов. Откуда он у Жилина, я мог только догадываться. Возможно, нашёл в одном из тех заброшенных бункеров, которые обследовал годами.

— Рабочий? — спросил Егор удивлённо.

— Проверял в прошлом месяце. Калибровка в норме.

Брат помолчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Но два часа, это мало. Три.

— Три, — согласился Жилин.

Крот ничего не сказал. Открыл глаза, посмотрел на Жилина, закрыл обратно. Подтвердил молчанием, как подтверждал всё остальное.

Я прислонился к стене. Усталость навалилась, тяжёлая, густая, как тот воздух в бункере. Глаза закрывались сами. Мозг отказывался обрабатывать информацию, как перегруженный процессор. Задачи ставились в очередь, но не выполнялись. Аня, мама, радиация, маршрут, блондинка, Мартынов, вода, фон, тоннели, всё перемешивалось, сливалось, теряло очертания.

Я закрыл глаза. Станция «Чистые пруды» гудела. Гул этот, обтекая меня со всех сторон, постепенно менял тональность, из шума превращаясь в ровный фон, в белый шум, в подобие тишины. Мозг привык, адаптировался, отфильтровал. Крики, голоса, плач, всё ушло на второй план, а на первом остались только дыхание рядом и далёкое гудение вентиляции.

И в этом пространстве между явью и сном, в сумерках сознания, где мысли теряют логику и становятся образами, вновь появилась Аня.

Не воспоминание. Сон.

Она стояла в комнате, которую я знал. Её комната на Сокольниках, маленькая, с высоким потолком и старым паркетом. Свет падал слева, из окна, и окно не разбито, нет, целое, с занавеской в мелкий цветочек. Футляр на стуле открыт. Скрипка в её руках.

Она подняла смычок. Звук. Первая нота. Низкая, долгая, заполняющая комнату от пола до потолка. Чакона Баха. Та самая, которую она разучивала. Мелодия разворачивалась медленно, как свиток, строка за строкой, нота за нотой. Минорная тема, тяжёлая, как свод тоннеля, и одновременно прозрачная, как вода в подземном ручье.

Аня играла, и я видел её лицо. Сосредоточенное, отрешённое, с полузакрытыми глазами и чуть приоткрытыми губами. Она всегда так выглядела, когда играла. Уходила куда-то, куда я не мог за ней последовать. В место, где существовали только она и музыка.

Смычок скользил по струнам, и каждое движение рождало звук, который я ощущал не ушами, а всем телом. Вибрация проходила сквозь грудную клетку, сквозь кости, сквозь позвоночник, прижатый к холодной стене станции метро. Музыка и бетон. Бах и радиация. Чакона и гермозатвор.

Аня играла. Я слушал. И в этом слушании, в этом сне, который не отличался от яви ничем, кроме присутствия надежды, мир ненадолго стал нормальным.