Диггер

— Куда уходить? — спросил Егор.

— От центра. На окраину. По тоннелям. Сокольническая линия идёт на северо-восток. «Чистые пруды», «Комсомольская», «Красносельская», «Сокольники», «Преображенская площадь», дальше. Чем дальше от эпицентра, тем ниже фон.

При слове «Сокольники» у меня что-то дёрнулось внутри, коротко, болезненно, как будто задели оголённый нерв. Сокольники. Анин район. Анин дом. Станция «Сокольники», мелкого заложения, глубина девять метров.

Жилин продолжал:

— Проблема в том, что гермозатворы закрыты. Чтобы пройти по тоннелю, нужно либо открыть затвор, либо обойти через коллекторы, как мы пришли сюда. Затвор открыть можно. Там ручной привод есть, но это нарушит герметичность станции. Заражённый воздух из тоннеля пойдёт сюда.

— А через коллекторы? — спросил я.

— Можно. Дольше, сложнее, но можно. Я знаю маршруты. Крот знает. Егор, ты вроде тоже ориентируешься?

— На этом участке, да. Дальше «Красносельской» не ходил.

— Я ходил. До «Преображенки» и дальше. Есть варианты.

Жилин замолчал, и я увидел, как он покусывает нижнюю губу, левый уголок, быстро, мелко. Привычка, которую я заметил ещё в начале разговора и которая появлялась у него в моменты, когда он просчитывал варианты.

— Надо выждать, — сказал он наконец. — Часов шесть минимум. Лучше двенадцать. Дать фону наверху упасть. Тоннели между станциями не так глубоко, как сами станции. На перегонах глубина может падать до десяти-пятнадцати метров. Если рядом повреждённая вентшахта, там может быть горячо.

— Горячо? — переспросила Таня.

— В смысле радиации. Горячий участок, высокий фон. Сленг такой. Не я придумал.

Разговор прервался. Каждый замолчал, уйдя в собственные мысли. Я сидел, привалившись к стене, и чувствовал, как усталость, та самая, от постоянного напряжения внимания, навалилась с новой силой. Глаза горели. Мышцы ног ныли. Но хуже всего давила неподвижность. Мы сидели на одном месте уже почти два часа, и тело требовало движения, как будто физическая активность могла заглушить то, что творилось в голове.

Я поднялся.

— Ты куда? — вскинул голову брат.

— Ноги размять. Пройдусь по станции. Вернусь.

— Далеко не уходи.

— Не уйду.

Я зашагал вдоль стены, обходя сидящих людей. Старался не наступить на чьи-нибудь ноги, не задеть рюкзак, не столкнуться с кем-нибудь плечом. Пространство между колоннами напоминало перенаселённый лагерь. Люди расположились группами, семьями, парами, одиночками. Каждый застолбил свой кусок пола и держал его, как территорию.

Я шёл и смотрел. Впитывал. Запоминал.

У четвёртой колонны от края платформы мужчина лет сорока, в костюме без галстука, с закатанными рукавами рубашки, разговаривал по рации. Откуда у него рация, я не знал. Профессиональная, с штыревой антенной, скорее всего ведомственная. Он говорил тихо, прижав рацию к уху, и его лицо менялось с каждым словом. Надежда, разочарование, снова надежда, снова разочарование. Как маятник. Потом он опустил рацию и уставился на неё, словно она предала его.

Чуть дальше группа подростков, четверо, трое парней и девушка, сидела в кружок и играла в карты. Я остановился и несколько секунд смотрел на них. Они играли в дурака. Обычного подкидного дурака. Шлёпали картами по бетонному полу, и звук бумаги о камень отдавался маленькими хлопками. Один из парней ухмылялся, кидая козырного туза. Девушка закатила глаза и сбросила карты. «Опять проиграла». Обычная фраза, обычная интонация, обычная жизнь. Как будто ничего не случилось. Как будто они не на станции метро в разрушенном городе, а в подъезде, на лестничной клетке, тёплым летним вечером.

«Защитный механизм, — подумал я. — Только другой, чем у девочки, которая уснула. Эти не спят. Эти играют. Возводят стену из карт между собой и реальностью. Пока стена стоит, реальность не существует».

Я пошёл дальше.

У самого края платформы, за жёлтой ограничительной линией, стояла женщина и смотрела на закрытый гермозатвор. Просто стояла и смотрела. На ней домашний халат, тёплый, фланелевый, с рисунком из мелких цветочков. На ногах резиновые сапоги. Видимо, первое, что попалось у двери. Волосы собраны в хвост, растрёпанный, с выбившимися прядями. Она стояла неподвижно, и её силуэт на фоне массивной стальной плиты затвора выглядел маленьким, хрупким, неуместным.

Я не стал подходить. Не стал заговаривать. Каждый здесь нёс свой груз, и я не имел права лезть в чужой.

Свернул в центральный проход между колоннами. Здесь плотность людей увеличивалась. Сидели впритык, колено к колену, плечо к плечу. Запах стоял тяжёлый. Пот, мокрая одежда, дыхание сотен ртов, и что-то ещё, кислое, тревожное, запах страха, если страх вообще можно учуять. Может, и нельзя. Может, мне казалось.

Обрывки разговоров наплывали волнами, я ловил их и отпускал.

— …третья мировая, я тебе говорю, третья мировая. Всё, приехали…

Мужской голос, грубый, хриплый, откуда-то слева.

— …а я предупреждал. Я ещё в августе говорил, что это добром не кончится. Говорил или нет? Говорил…

Другой голос, тоньше, визгливее, с оттенком мрачного торжества.

— …мама, мамочка, мне страшно…

Детский голос. Девочка. Я не стал оборачиваться.

— …НАТО, определённо НАТО. Кто ещё? Они же давно готовились…

— …да при чём тут НАТО, откуда ты знаешь, может, это мы первые ударили…

— …заткнись, а? Просто заткнись…

— …воды нет. У кого-нибудь есть вода? Пожалуйста…

— …а «Комсомольская»? Кто-нибудь знает, что с «Комсомольской»?..

— …я тебе говорю, связи вообще нет, никакой, ни мобильной, ни…

— …Господи, Господи, Господи…

Последнее, женский шёпот, монотонный, непрекращающийся, как молитвенное колесо.

Я прошёл до середины станции и остановился. Отсюда вся платформа просматривалась в обе стороны, и я стоял среди людей, окружённый ими, часть этой массы и одновременно вне её, как наблюдатель, как свидетель, как камень посреди потока.

Именно отсюда я заметил движение у дальнего конца станции. Группа людей, человек семь или восемь, выстраивалась во что-то, напоминающее порядок. Не шеренгу, не колонну, а именно порядок. Люди вставали в определённые точки, как шахматные фигуры на доске, и двигались с некоторой целью. Среди них выделялся один, крупный, широкоплечий мужчина с огромной залысиной и красным, обветренным лицом. Он жестикулировал, отдавал указания, показывал направления. Двигался быстро, решительно, и люди вокруг него подчинялись, не из страха, а из облегчения. Наконец кто-то знает, что делать.

Мартынов. Я услышал эту фамилию чуть позже, когда проходил мимо двух женщин, обсуждающих происходящее.

— …Мартынов из МЧС, говорят. Случайно тут оказался. Выходной у него сегодня…

— …слава Богу, хоть кто-то…

МЧС. Выходной. Случайность, которая, возможно, спасёт не одну жизнь. Мартынов разговаривал с работниками станции, двумя мужчинами в форменных куртках метрополитена, и его голос, низкий, густой, перекрывал станционный гул без видимого усилия.

— …организовать раздачу воды. Сколько есть в техническом резерве? Ладно, сколько есть. Детям и пожилым в первую очередь. Нет, техническую не трогать, я же сказал. Только из запаянных ёмкостей, если найдёте. И нужно определить санитарную зону. Вон тот угол, за последней колонной. Огородите чем-нибудь. Нет, не «чем», а «чем-нибудь». Найдите. Ящики, верёвку, что угодно…