Страница 7 из 74
В Японии эвтаназия тоже не узаконена, но здесь ситуация не так однозначна из-за местной культуры. Дело в том, что у японцев издревле есть такое понятие, как «достойная смерть». Оно означает, что японец желает сохранять достоинство и свободу до конца своей жизни. А потому, если что-то его сковывает, в том числе и неизлечимая болезнь, он может прибегнуть к чему-то вроде эвтаназии. И в местной судебной практике такое порой даже не осуждают.
Закончив небольшой перерыв после трудного пациента, мы с Сакамото Рин продолжили приём. Каждый пришедший с ОРВИ пациент заставлял меня насторожиться, поскольку любой мог оказаться больным с новым вирусом.
Однако всё ещё можно надеяться, что инфекцию не выпустят за пределы Токийской инфекционной больницы. А уж там врачи точно знают, как соблюдать все меры предосторожности.
— Сакамото-сан, я ухожу к психиатру, — предупредил я медсестру после приёма. — Если кто-то будет меня искать — звоните.
Макисима Сакуя обитал на первом этаже в точно таком же неприметном коридоре, как и моё профилактическое отделение. Я подошёл вовремя, в кабинете у психиатра был всего один пациент.
— Кацураги-сан, входите, мы уже заканчиваем, — позвал меня Макисима Сакуя.
Я поклонился, прошёл в его кабинет и присел на место медсестры. Почему-то Макисима работал один. Напротив психиатра сидел молодой мужчина и, улыбчиво кивал, слушая наставления своего врача.
— Понял меня, Кёто-кун? — произнёс Макисима. — Через тридцать дней после нового года. Когда на телефоне будет тридцатое января. Снова придёшь ко мне. Договорились?
— Угу, — кивнул он. — До свидания, Макусима-сан.
Когда мужчина вышел из кабинета, Макисима громко вздохнул и перевёл взгляд на меня.
— Бедняга, — сказал он. — Тридцать лет, а интеллект, как у ребёнка. И лучше не станет. Хорошо хоть сам о себе может заботиться.
— Что с ним? Олигофрения? — предположил я.
— Да, лёгкой степени тяжести, — ответил он. — Судя по рассказам родственников, его мать пила, когда Кёто-кун ещё был в её утробе. Результат, как видите, налицо.
— Может, и не совсем гуманно так говорить, но он ещё легко отделался, — сказал я. — Знаю много случаев, когда из-за алкоголизма родителей ребёнок рождался с тяжелейшими пороками или более выраженной степенью олигофрении.
Кстати, сейчас эти степени поделили на лёгкую, среднюю и тяжёлую. Эта классификация мне больше нравится. Предыдущая, с которой я встречался ещё в России, звучала более обидно.
Лёгкую называли дебильностью, среднюю — имбецильностью и тяжёлою идиотией. Последние две протекают куда хуже, поскольку человек теряет возможность трудиться и ухаживать за собой. С лёгкой можно даже найти работу.
— Кацураги-сан, вы хотели меня о чём-то спросить? — перевёл тему Макисима Сакуя.
— Да, Макисима-сан. Возникло какое-то нелепое недоразумение, — начал я. — Помните пациента Синодзикаву Хиттэя? Он ещё из окна выпрыгнул, и мы с вами затаскивали его назад.
— А-а-а! — воскликнул Макисима. — Ну такое сложно забыть, Кацураги-сан. Конечно, я его помню. Только там в итоге не шизофрения оказалась, а острый психоз. Он прошёл после лечения в стационаре, и пациент отправился домой.
Значит, я всё же оказался прав. Мне впервые удалось излечить шизофрению! С помощью силы, которую я открыл в Индии, я перевёл шизофрению в обычный психоз, который затем купировали наши психиатры.
— Видите ли, какая ерунда получается, — продолжил я. — Мне пришла жалоба из министерства здравоохранения. Якобы я сам довёл Синодзикаву Хиттэя до попытки выброситься из окна. И, соответственно, без повода отправил его в психиатрию.
Макисима Сакуя выпучил глаза и откинулся на спинку кресла. По его массивным рукам пробежала волна сократившихся мышц.
— Вы это сейчас серьёзно? — спросил он. — Не шутите?
— Абсолютно, — кивнул я. — В связи с этим меня собираются уволить, а я ума не приложу, где же допустил ошибку.
— Бред какой-то, Кацураги-сан! Мы ведь оба видели с вами, что там происходило! И.. Погодите.. — он нахмурился. — Ах да, вспомнил. Вообще-то, Синодзикава действительно писал жалобу. Но это жалоба была на стационар. Кто-то из фельдшеров умудрился его треснуть в процессе транспортировки. Но на этом всё. Этот больной не собирался предъявлять что-то против меня или вас. Звучит так, будто кто-то решил вас подставить. Сюрприз на новый год.
Это я и так уже знаю. Вопрос только в том — как всё это провернули. Скорее всего, моя фамилия промелькнула в анамнезе заболевания. Там ведь указывается, к кому обращался больной. Когда изучали его историю болезни из психиатрии, наткнулись на меня и решили завязать эту кутерьму.
— Спасибо, что рассказали, Макисима-сан, — кивнул я. — Думаю, самое время связаться с самим Синодзикавой Хиттэем. Возможно, он сможет рассказать больше.
— В медицинской информационной системе есть его контактные данные, — сообщил психиатр. — Можете там найти номер телефона.
Время шло к вечеру, и я перешёл в терапевтический стационар. Дежурство началось спокойно, пациентов новых не поступало, а потому я расположился в ординаторской, нашёл номер Синодзикавы и продолжил докапываться до истины.
— Алло? — ответил мужской голос.
— Добрый вечер, Синодзикава-сан, — вас беспокоит Кацураги Тендо. — Возможно, вы меня помните. Я — врач, от которого вы впоследствии госпитализировались..
— Кацураги-сан! — неожиданно прокричал он. — Как я рад, что вы мне позвонили! Вы же мне жизнь спасли! Сам не знаю, что на меня тогда нашло. Два года жизни из памяти исчезли, будто их и не было, представляете? Последнее, что помню, как от меня жена с ребёнком ушли, а потом — пробел. И следующее воспоминание — ваша рука. Вы меня тогда на подоконник затащили со своим психиатром.
Как всё-таки удивительно слышать столь эмоциональную и, самое главное, связную речь от пациента, который был напрочь лишён рассудка.
— Синодзикава-сан, я очень рад, что вы пришли в себя, — искренне сказал я. — Но я звоню вам скорее по личному вопросу. Скажите, вы в последние несколько недель никакую жалобу в министерство не отправляли?
— Отправлял, вообще-то, на фельдшера одного, — ответил он. — А что?
— Значит, меня вы в этой жалобе не упоминали? — уточнил я.
— Нет, а с какой стати? Я вам жизнью обязан! — воскликнул он.
— Вы только не переживайте, но кто-то, судя по всему, подделал вашу жалобу, — прямо сказал я. — Теперь она адресована мне.
— Погодите, как это — вам? — замялся он. — А-а-а.. Ах она стерва!
— Кто «она»? — переспросил я.