Страница 77 из 80
Ночь прошла без особых эксцессов. Без драк не обошлось, но ночная смена дружинников, работавшая не за так, а за деньги, вовремя их пресекла, а я, придя на вызов рации, немного привёл хулиганов в чувство. В конце концов, я так всем примелькался, что дебоширы сразу сдавались в плен. Были и такие, кто умудрялся напиться трижды за сутки.
Утром кто-то назвал меня фашистом, за то, что я не захотел снять с его похмельный синдром. Это был как раз один из «трёхсрочников».
— Зато, лучше запомнится фестиваль, — сказал ему я. — Похмелись тем что пил.
— Так, разве я помню, что пил? — вздохнул парень.
— Водка — универсальное лекарство, — высказал я банальную «мудрость».
Подняв «санитарную команду», заставил их заняться приборкой территории. Ребята вяло отбивались, но я был настойчив, неумолим, как тайфун и угрожал лишить наградных. Поэтому они смирились. Но я сказал, что у меня в подсобке вместе с вениками стоит ящик «Жигулёвского». «Санитары», немного взбодрившись, исчезли. Но я пошёл вслед за ними и немного попинал их ногами.
Территория напоминала мамаево побоище. А в четырнадцать часов должно было приехать высокое начальство. Было раннее утро, но… раньше сядешь, раньше выйдешь. Вскоре «санитары» шуршали метёлками-вениками, сбивая с ритма, как в том анекдоте про французского дворника, просыпающийся лагерь.
Снова вытащили всю аппаратуру, кроме инструментов, из контейнера. Владимир Семёнович решил сегодня справиться одной семиструнной акустической гитарой и микрофонами.
— Чтобы органично звучало, — сказал он. — С оркестром тоже хорошо, но не то.
Я был с ним согласен. Его песни, спетые им же под аккомпанемент электронных инструментов, это, на мой субъективный взгляд, — пошлость. А вот французские песни звучали под электрогитары и орган органично. Вылитый Джо Досен. Я ему, в смысле, Владимиру Семёновичу, прилично «насочинял». И эти песни писать уже надо. Ирина только всё никак не может уломать отца, а он Брежнева, чтобы разрешили выпустить пластинку.
Владимир Семёнович, благодаря своим-моим, амулетам чувствовал себя утром превосходно, хотя выпили мы с ним и Ириной вчера изрядно. К нам ещё и комсомольцы присоседились, а те — ребята крепкие. Весело было, короче. Только я один всю ночь посты ходил проверял.
Не удержавшись, я проверил запись на первой «студийной» бобине. Ах, как звучали все восемь каналов! Три гитары, клавиши, два микрофона на ударные и два на голосовые микрофоны звучали почти идеально, но их ведь можно было и отрегулировать. Душа моя пела и плясала под любимые песни в нашем с ребятами исполнении.
— Да-а-а, — подумал я. — Теперь у этих плёнок цена высока, а лет через сорок им вообще цены не будет.
Почему я сказал, что наш фестиваль «громыхнул»? Хм! Он не громыхнул. Он буквально «взорвал» весь Союз. Его показали по центральному телевидению почти целиком. Милюков наскоро проявил свои плёнки. Не все. Чуть-чуть. Наши телевзионщики их пересняли, отрежессировали, сделали репортаж и отправили в Москву. Москва запросила больше, созвонилась с Милюковым, заставила сделать копии и копии передать самолётом. Четыре часа плёнок — это, скажу я вам много.
А буквально через неделю по центральному телевидению и громыхнуло. Качественно так шандарахнуло. Мы даже на Бачелазе услышали, хе-хе. Сначала передали по Голосу Америки. Потом командир взвода спецназа КГБ сообщил, что скоро вылетаем домой. А потом получили подробную радиограмму. Нас с Ириной срочно отзывали в Москву. На ковёр, так сказать. Хорошо, что мы к тому времени уже около двух килограммов золота «намыли».