Страница 6 из 75
Горько-солёные капли текли по лбу, маска на скулах давно стала мокрой насквозь. Катя снова и снова промокала мне лицо салфеткой, но чаще пот приходилось просто смаргивать, чтобы не отводить взгляда от операционного поля. Взгляда, в котором больше не было чёрно-белых мух или расфокусирующих полей по краям картинки. Потому что их я тоже не мог себе позволить. Не должен был.
Зажим случайно коснулся осколка, маленького, рваного кусочка фашистского металла, застрявшего в ткани, в такой опасной близости от левого желудочка. Я на долю мгновения остановился, прислушиваясь к себе, к своим пальцам. Сердце Оксаны по-прежнему билось, она дышала, и я обязан был сделать так, чтобы это биение и это дыхание не остановились. Поэтому сам дышать перестал.
Пулёвки нырнули в ладонь сами собой. Так делала Оксана, так она учила всех девчат: инструмент подавать доктору таким образом, чтобы ему не нужно было перехватывать удобнее, тратя бесценные мгновения. У каждого хирурга были свои приёмы и привычки, пусть и похожие, но всё же индивидуальные. Хорошая сестра знала их все. Моя жена была лучшей сестрой. Нет, не была! Она и есть лучшая!
Я подвёл щипцы к осколку и медленно, очень медленно, потянул на себя. Металл поддался. Вышел. Я отбросил его в лоток вместе с инструментом, не глядя. И приступил к восстановлению.
Закончил через два часа. Закончил, наложив последний шов на её спину, залитую йодом и кровью. Йода теперь было больше. Шов был ровный, аккуратный, как и всё прочее, касающееся работы, что я делал прежде. И, глядя на него, я впервые за всё время операции позволил себе вдохнуть полной грудью, до боли, до хрипа.
Когда смог отвести наконец взгляд от шва, наложенного мной на родную спину, свист и визг в голове тише не стал. И на Колю, сидевшего в головах Оксаны, я посмотрел чисто машинально. У него на боку и на щеке тоже были свежие швы. Он аплодировал. И плакал. И Климова, стоявшая рядом с ним, плакала. От неё это было, наверное, вполне ожидаемо. От Покровского и Костаковой, замерших по обе стороны от Маруси — нет.
Николай Сергеевич стоял, прижав руки к груди, и по его щекам текли слёзы. Он не скрывал их и не стеснялся. Тощая Костакова, всегда такая сдержанная на людях, сейчас рыдала, уткнувшись в плечо Маруси.
— Поставьте мне табуретку в её палате. Я буду рядом, — прошептал я, снова глядя на Оксану.
Спину ей накрывали стерильной салфеткой. Светлый локон на шее шевелился в такт ударам сердца. Оно билось, значит, она жила. Значит, жил и я. И даже если чёртов визг в голове не прекратится никогда — не важно. Ничего не важно, ничего не имеет значения, кроме вот этого еле различимого покачивания светло-русых волос на шее Оксаны. Не стальной. Живой. Моей.
Что-то укололо в левую кисть. Рефлекторно отдёрнуть руку не удалось. Опустив глаза, увидел пальцы Серёги Мальцева на своём предплечье, сжавшие его, как тисками. И иглу шприца, и поршень, толкавший что-то жидкое и прозрачное мне в вену между сухожилиями над первыми фалангами среднего и безымянного пальцев.
Мерзкий писк сумасшедшего стоматолога с визжащей бормашиной, сидевшего верхом на трансформаторной будке, был последним, что я запомнил.
Нет, последним была спина жены, покрытая йодными разводами, с белой салфеткой на ней. Она взмывала к небесам. Или это я падал…