Страница 40 из 75
О том, какие сцены оставить для первой серии, а какие пустить в следующие, режиссёры спорили до хрипоты вчера за обедом, ещё даже не видя их отснятыми. В этом времени, как я понял, воображение и фантазия работали куда лучше — не нужно было ни модной три-дэ визуализации, ни прочих компьютерных спецэффектов. Образ рождался в голове одного, он доносил его, не всегда культурными словами, до другого, иногда помогая себе жестами и карандашными набросками. И можно было быть стопроцентно уверенным в том, что на экране будет именно то, что задумано. Или ещё лучше. Я же со своей стороны всего один раз удивил искусственных деятелей, предложив ту самую связку «До» и «После» или «было — стало» для серии о протезировании. Вот операционный стол. Вот ампутация конечности. Вот культя на разных стадиях заживления. А вот — танцующий боец.
— Но ведь это же разные люди! — недоверчиво прищурился на меня Богданов.
— И чего? — удивился я. — Это же кино! Притом учебно-методическое. Мы достоверно передаём процесс операции, восстановления, заживления культи, изготовления и крепления протеза. А то, что ноги на разных кадрах разные — дело десятое. Главное, что длина культи одна. В ампутантах у нас, к сожалению, недостатка нет…
Нахмурились все. Но правоту мою признали. Как и то, что людям, лишившимся ног выше колена, будет совершенно плевать, кому именно ещё отняли ногу, и кому конкретно в кино приделали новую. Врачам тоже нет никакого дела до фамилий тех, кого они спасали. Главное, что точно такие же протезы начинали, как сообщил коротко Васин, уже начинали производиться в Куйбышеве-Самаре, Молотове-Перми и Свердловске-Екатеринбурге. Не говоря уже о Москве. И что Красная Армия уже начинала ставить на ноги тех, у кого их не было. А ещё пришлось торжественно пообещать каждому, даже тем, чьих лиц на кадрах не показывали, что в титрах непременно будут их имена, фамилии и звания. И подразделения, но только если поступит одобрение от органов. К этому условию все новоявленные звёзды экрана отнеслись с пониманием. А ещё пришлось уверенно пообещать Ройзманам, что все композиции, задействованные в киноленте, тоже будут указаны, данью уважения к авторам слов и музыки. Говорить музыкантам о том, что звук будут накладывать позже, и вряд ли именно тот, что собирались на всякий случай записать на концерте, мы не стали. Но, если я правильно понял киношников, здешние микрофоны пока не были готовы к тому, чтобы записи с них можно было использовать в кино сразу.
Когда Джураев отплясал, и стихла музыка его родных предгорий или откуда там он был родом, в глазах его стояли слёзы. И он поклонился, прижав ладонь к сердцу, сперва Сухорукову, потом Ненашеву с Мироновым, а потом и мне, стоявшему рядом с креслом Оксаны. Мы склонили головы в ответ. И улыбнулись одновременно, поддерживая, подбадривая его. Улыбнулся и он. А над залом зазвучала новая мелодия.
Под «Рио-Риту» площадка наполнилась парами. Там были и медики, и больные, и гости. Танцевали и дети, вызывая всё новые и новые улыбки взрослых. И только моя Окся смотрела на это без радости, безуспешно пряча печаль.
— Выше нос, радость моя, — шепнул я ей на ухо, склонившись.
— Конечно, выше. Как иначе-то? На табуретке же катаюсь, как дура, сидя, и не видно отсюда ни хрена, пока башку не задерёшь, — буркнула она.
— Как твоя Зина говорит, а ты не заелась ли лишку, мать? — хмыкнул я. — Резной дуб, бархат, позолота. Таких табуреток в Союзе ни у кого нету! Даже у товарища Орловой!
— Да плевать-то я с высокой колокольни хотела и на товарища Орлову, и всех прочих товарищей, — тоскливо протянула жена, тяжко вздохнув. — Вальс я, Вань, тот наш всё вспоминаю, первый. Единственный. Вот умом понимаю, что не последний он был, что швы снимут, что позволишь ты мне, мещанин и деспот, пешком ходить, без каталки этой бархатной. А всё ж таки…
— Выше нос, Оксана Пална! — загадочно, ну, как смог загадочно пообещал я.
— Тьфу ты, всё время забываю, что ты дважды контуженный, товарищ военврач второго ранга, — проворчала она. — И так-то всё не как у людей было, а нынче и вовсе не поймёшь тебя такого.
— Поймёшь. Это я тебе обещаю, — улыбнулся я, кладя руку ей на плечо. Она прижалась к ней щекой.
— И опять верю, чёрт красивый, — еле слышно отозвалась стальная военврач.
Но тут зазвучала новая мелодия.
Голосом-то я, может, похвастаться и не мог. Но вот слух какой-никакой у меня был, и музыку, услышанную хотя бы один раз, запомнить я мог. Тем более ту, которую слышал не единожды. Ту, которую ждал уже долго, и так же остро, как Оксана, про этот мой сюрприз ничего не знавшая.
Это был вальс «Моя любимая». Песню предложил, мудро и чуть грустновато улыбаясь, Абрам Яковлевич. Он сказал, что прочитал слова и ноты в каком-то журнале только в начале весны, но уверял, что это будет одна из лучших композиций этого «страшного года». Я снова с трудом удержал тогда вздох, зная, что страшных лет впереди ещё не один и не два. Но мелодия и слова мне и самому понравились. И, узнав первые ноты, я стронул с места бархатный трон моей королевы, выкатывая её чуть ближе. Она дёрнулась, вскинув на меня взволнованные глаза. Но я только успокаивающе моргнул.
Мелодия набирала силу. Проигрышей было три, и уже начинался второй.
— Вы позволите пригласить вас на тур вальса, Оксана? — Я коротко склонил голову, пожалуй, со стороны вполне будучи похожим на офицера. Царской, правда, армии.
— Боюсь, я нынче не танцую, — робко, еле слышно откликнулась она. Тратя зря считанные неоднократно, а теперь быстро уходившие ноты.
— Так, а ну не спорить с врачом! Вставай давай, — я протянул ей руку, выходя из опасного своей несвоевременностью образа.
Оксана неуверенно поднялась на ноги, глядя на меня широко распахнутыми глазами.
Я взял её правую кисть своей левой, а сам, придвинувшись ближе и чуть склонившись, бережно, осторожно усадил её на своё правое предплечье, поднимая над паркетом. И в серых озёрах, вслед за тревогой и страхом, вспыхнул детский восторг.
И запел хор.