Страница 26 из 75
Внизу, выезжая с площадки в коридор первого этажа, едва не наскочил на неожиданно выплывшую айсбергом из-за двери Зину. Товарищ Плетнёва что-то крайне энергично высказывала моей жене. Та, надо полагать, в долгу не оставалась — не имела такой привычки. Судя по тому, как давился от хохота Джураев на посту, выходило у подруг как всегда весело и с огоньком. А потом Зина склонилась и расцеловала Оксану. Но после удивила ещё сильнее, достав из-за спины руку с зажатой в ней парой валенок! И нацепила их Оксе на ноги, отмахнувшись от её попыток подняться или хотя бы помочь. А потом неожиданно порывисто поцеловала меня в щёку и отправилась обратно к себе, утирая на ходу слёзы. Там у дверей стоял героический товарищ Мухин, салютуя мне сцепленными над головой ладонями так же, как недавно товарищ Николина пролетарски прощалась с соседками по палате. Я махнул ему, улыбаясь, и развернул коляску к выходу.
Мы сидели под старым клёном, голым и чёрным, глядя на то, как ложились на Тамбов ранние сумерки поздней осени, и как затягивали с той, внутренней стороны о́кна госпиталя шторами светомаскировки. Молча, держась за руки. И нам было очень хорошо.
— Лида жива. Нашлась в областной. Меня к ней вызвали. Раньше не мог сообщить, только выпустили, — я старался говорить шёпотом, снова контролируя дыхание.
Пальцы Оксаны впились в мою ладонь с первого слова и не отпускали. По бледным щекам потекли слёзы. Второй ладонью она закрывала рот.
— Маленького тоже удалось спасти. Сын, — это, кажется, я произнёс вообще неслышно.
Она отшвырнула мою руку, дёрнувшись через резной подлокотник, хватая и прижимая обеими руками к себе. Я обнял её, осторожно, оберегая те участки на спине, которые сам же резал и шил. Сколько времени мы там просидели — не знаю, не считал. Считал, косясь на её шею, движения родного светло-русого локона, отмечая, как снижался постепенно пульс. Она у меня сильная, должна была пережить. И пережила. Но вдруг вздрогнула всем телом, пытаясь отстраниться. Я с тревогой пытался заглянуть в её глаза, в лицо, привычно выискивая симптомы, мимику боли, но не находя. Оксана крутила головой, стараясь посмотреть куда-то за спину, но кресло с высокой спинкой мешало. Подняв глаза, я увидел Колю, что шёл к нам от ворот. Санитарный казак был бледен до зелени, небрит, с красными глазами, но, кажется, трезв. Его привычно-хмурое лицо выглядело мёртвым. Точно так же, как в ту ночь в коридоре, у дверей соседней палаты. Наверное, он привычно деликатно покашлял, завидев нас вдвоём, от этого жена и дёрнулась.
Я посмотрел на Оксану. Её глаза наливались слезами, а на щеках полыхал румянец. Кивнул ей в сторону остановившегося в двух шагах Чарного. Она замотала головой, тыча пальцем мне в грудь.
«Скажи ему» — «Нет, ты сам скажи!».
— Она жива, Коль. Лида жива.
Окся вздрогнула, и слёзы покатились одна за другой, но не ядовито-горькие, бессильные, будто царапавшие глаза битым стеклом, а какие-то удивительно светлые. Наверное, опять громко сказал. Или это новость была такой?
Скорее всего, новость. Потому что Коля осел наземь, прямо на утоптанную площадку перед лавочкой. Видя такое раньше только в кино, я всегда внутренне возмущался — как же можно было так бездарно переигрывать? А теперь точно понимал, что это была не игра. Земля в прямом смысле ушла у него из-под ног. А смысл жизни, утраченный, казалось, безвозвратно несколько дней назад, вернулся — это было видно по глазам, в которых полыхали такие же, как у Окси, слёзы. Она толкнула меня сильнее.
— И сын живой. У тебя сын, Коля…
Он запрокинул голову рывком, стараясь удержать слёзы, которые не надо было удерживать. У меня самого по краям картинки изображение начало «смазываться», а горло перехватило.
— Спасибо, Вань. Спасибо тебе…
Это были первые слова, которые я услышал после второй контузии.