Страница 45 из 65
Вот только терапевты паршиво применяют свои знания к самим себе. Вот почему у нас есть собственные терапевты. Мы видим проблемы всех остальных, но, когда дело доходит до наших собственных страхов и слабостей, мы такие же слепые, как и все остальные.
И всё же я должна попробовать.
Я начинаю с основ. Чего я боюсь в самой себе? Нужно работать от внешних страхов внутрь. Это методология. Начать с поверхности и пробираться к ядру.
Страх быть брошенной. Он есть у каждого, он универсален. Дети развивают его рано, ещё будучи младенцами. Каждый раз, когда родитель оставляет их с кем-то другим, их нервная система интерпретирует это как брошенность. Величайшая брошенность — если предположить, что семья ребёнка сплочённая и у него есть оба родителя — случается, когда его впервые ведут в детский сад. Тот момент, когда родитель уходит, а малыш остаётся с незнакомцами, — нервная система кричит, что это конец, родитель ушёл навсегда, и выживание под угрозой.
Страх быть брошенной невозможно избежать; он встроен в нас. Умение справляться с ним и верить, что родитель вернётся, — это то, что помогает нам вырасти сильными людьми. Но страх никогда не уходит полностью, он погребён под слоями рационализации и механизмов защиты. А страх быть брошенной идёт рука об руку с другим: верой в то, что с тобой что-то фундаментально не так. Что ты не заслуживаешь любви или заботы, и тебя бросили, потому что ты этого заслужила.
Однако я уже разобралась со «стоимостью» в первом вопросе. Это сработало, а значит, этот вопрос требует другого ответа.
— Чего я боюсь в самой себе? — бормочу я.
Должно быть, это что-то плохое, связанное со слабостью, которую я не хочу признавать. Или, может быть, со злобой внутри меня, существование которой я отрицаю.
Я злой человек? Я эгоистична?
Все в какой-то степени эгоистичны. Это не зло, это выживание. Люди запрограммированы ставить свои нужды на первое место. Вопрос в том, переходит ли твой эгоизм грань, причиняя вред.
Я совершила плохие поступки? Я причинила кому-то боль?
Я перебираю в памяти свою жизнь, оценивая собственные поступки с той же отстранённостью, с какой разбирала бы историю болезни пациента. Да, я совершала ошибки, порой бывала бездумной. Говорила вещи, о которых потом жалела, но я не более эгоистична или порочна, чем большинство людей. Я порядочный человек. Я стараюсь помогать людям и выбрала профессию, посвятив себя пониманию и лечению самых сложных пациентов в мире.
Я разбила кому-то сердце?
Я думаю о своих бывших. Их было немного, и ни одни отношения не были настолько серьёзными. Чаще всего они бросали меня, а не наоборот. Я никогда не заходила достаточно глубоко ни с кем, чтобы причинить настоящий ущерб.
Так что же это? Чего я боюсь в самой себе, чего не могу увидеть?
Я смотрю на Кастиена и качаю головой.
— У меня нет ответа. Я не знаю, чего боюсь в самой себе.
Он молчит, просто кивает. Но я замечаю, что его крылья дрожат — непроизвольная реакция, сигнализирующая о стрессе. Я смотрю на него внимательнее. Его поза жесткая, глаза устремлены на меня с такой интенсивностью, что мой желудок сжимается.
Я причинила ему боль?
Мы спорили о религии. Я пыталась заставить его понять, что его заповеди устарели, а Церковь использует стыд как оружие для контроля. Что его чувство вины из-за желания создано институтом, который процветает на том, что заставляет людей чувствовать себя сломленными. Я бросила вызов всему, во что он верит о самом себе. Заставила его усомниться в том, что заложено в его базовой программе, и пошатнула сами основы его существования. И когда он продолжал твердить, что физически желать меня — это запретно, что это грех, я давила на него. Я настаивала. Я предлагала себя, говорила ему, что его убеждения неверны, и что он должен игнорировать ценности, которым его учили следовать, — ради меня.
Он назвал меня Джезабель. Той, кто развращает.
Я причинила ему боль, предложив себя? Я причинила ему боль, позволив ему обладать моим телом и исследуя его тело? Я действительно развратила его?
Ответ — «да». Конечно, я это сделала.
Он предупреждал меня, что случится. Он говорил, что это запрещено, что ему придётся исповедоваться и стереть воспоминания о том, что мы сделали вместе. А мне было плевать, потому что я хотела его. Я хотела доказать, что его заповеди — просто программа, а он больше, чем машина, выполняющая приказы.
Но что, если я ошиблась? Что, если я разрушила нечто драгоценное и незаменимое?
Страх реален, он не теоретический. Это не то, что я выкапываю из детских травм или похороненного стыда. Это происходит прямо сейчас, в этот самый момент, когда я стою на коленях у этого алтаря и осознаю, что я натворила.
Я снова смотрю вперёд. Теперь я понимаю, почему исповедь должна проводиться с посредником, священником. Она не имела бы ценности, если бы проводилась наедине и в тишине. Настоящее испытание в том, сможет ли человек произнести свои грехи вслух другому человеку. И я знаю, что исповедуюсь древней магии этого места, но, по правде, думаю, что исповедуюсь Кастиену.
— То, чего я боюсь в самой себе, — это то, что я та, кто развращает.
Снова ничего не происходит. Кажется, магия обдумывает мой ответ, проверяя его на соответствие какому-то неписаному стандарту.
Кастиен делает шаг за моей спиной. Я смотрю на него и вижу, что он отстранился.
— Сработало. — Я дарю ему застенчивую улыбку.
Он всё ещё достаточно близко, чтобы дотянуться до меня, если пол откроется и попытается меня поглотить, но он больше не смотрит на меня. Его взгляд устремлен прямо вперёд.
Я хмурюсь. Значит, это правда. Мой страх обоснован. Он отстраняется, потому что я развратила его, и теперь он не может даже смотреть на меня.
Интересно, что он теперь обо мне думает? Он ненавидит меня? Когда мы держались за руки ранее, он не отстранился, но сейчас он дистанцирован. Он даже не поздравил меня с тем, что я дала ещё один правильный ответ.
Перо скребет по пергаменту, и я заставляю себя посмотреть на третий вопрос. Ещё один, и сейф откроется. Сокровища будут моими. Всё, ради чего я работала, всё, чем рисковала, — всё это сейчас окупится.
У меня кружится голова от приближающегося успеха моего предприятия. Я не верила, что дойду так далеко. Честно говоря, думала, что умру в Комнате Утопления или буду разорвана в Коридоре Лезвий. Но вот я здесь, на коленях перед последним испытанием, в одном ответе от всего, чего когда-либо желала.
Я читаю вопрос.
Любишь ли ты его?