Страница 23 из 81
Утро Стрельца начиналось приятно: его новый друг и единомышленник, западноберлинский журналист и писатель Фридрих Нойер, прилетел по делам в Бонн. Мужчины не могли упустить такую оказию и решили встретиться за кофе — тем более, что тем для обсуждения хватало. В старинном боннском отеле Rheinhotel Dreesen, расположенном на самом берегу Рейна в дипломатическом пригороде Бад-Годесберге, Нойер любил останавливаться, приезжая в столицу. Здесь, в камерной атмосфере на фоне могучей реки, подавали отличный кофе, а уединенность позволяла поговорить, не опасаясь лишних ушей.
Фридрих Нойер сделал глоток и аккуратно опустил фарфоровую чашку на блюдце. По его серьезному, слегка напряженному лицу Стрелец сразу понял: журналист вызвал его не просто поболтать о жизни или литературе. Он явно хотел обсудить происходящее в Вашингтоне. Тем более, что из новостей было совершенно непонятно, как там на самом деле все обстоит. В европейских столицах по-разному относились к советско-американскому саммиту: где-то — с надеждой, где-то — с недоверием, а где-то и вовсе со скепсисом, но равнодушных не наблюдалось.
— В ведомстве Брандта только и обсуждают, как ваш Генеральный секретарь поехал к Никсону, — Нойер внимательно оглядел террасу и понизил голос.
Советник понимающе улыбнулся, откинувшись на спинку плетеного садового кресла, которое само по себе было символом лета и располагало к отдыху, а не к работе. Тут и без знаний из будущего было понятно, почему Бонн сейчас так лихорадит.
— Дай угадаю, Фридрих, — весело произнес Стрелец. — Окружение Вилли Брандта нервничает. Они боятся, что Кэмп-Дэвид станет началом эпохи, где Москва и Вашингтон решают глобальные вопросы за спиной Европы.
— Они не просто нервничают, они в панике, — Нойер слегка усмехнулся и понизил голос. — Брандт построил свою новую восточную политику на том, что ФРГ станет главным мостом между Востоком и Западом, ключевым бенефициаром разрядки. А теперь получается, что Брежнев и Никсон уединились в Мэриленде и перекраивают политический и деловой ландшафт без нашего участия. Крупный рурский бизнес всерьез волнуется, как бы американцы не перехватили немецкую экономическую повестку. В общем, накануне Совещания по безопасности у нас царят полный раздрай и неопределенность.
Нойер замолчал, давая советнику переварить информацию. Но Стрелец и без него знал расклад. После провала в Вашингтоне, о котором, к счастью, пока никто ничего не понял, Совещание в Хельсинки становилось задачей первостепенной важности. Более того, гуманитарная корзина, к которой в Кремле относились с понятным недоверием и считали вмешательством во внутренние дела СССР, после громких публичных успехов сенатора Джексона и конгрессмена Вэника грозила стать камнем преткновения, способным затормозить весь процесс. Для Советского Союза Совещание было историческим шансом зафиксировать послевоенные границы в Европе — цель, к которой кремлевские политики с переменным успехом шли долгих тридцать лет.
— Позиция Бонна накануне Хельсинки неоднородна, верно? — Стрелец пристально посмотрел на журналиста.
— Мягко сказано, очень мягко, — заметил Нойер. — Правая оппозиция во главе с ХДС/ХСС настаивает, что это капитуляция перед Москвой, признание ГДР и окончательный отказ от воссоединения Германии. Либералы пытаются сформировать единый европейский фронт ради защиты прав человека, свободы передвижения и информации. Для канцлера главное — добиться пункта о гипотетической возможности мирного изменения границ путем переговоров. Брандт уверен, что рано или поздно окно возможностей для объединения двух Германий откроется.
— Есть с чем работать, — рассмеялся Стрелец. Признаться Нойеру в том, что надежды канцлера действительно оправдаются в недалеком будущем, он не мог.
— А ты что думаешь по этому поводу? — Нойер пристально посмотрел в глаза другу.
— Я думаю, что вашим бизнесменам совершенно точно беспокоиться не о чем.
— Я правильно тебя понял? — журналист даже привстал от неожиданности, едва не сбросив на пол красивую чашку.
— Да, — лаконично ответил советник. — К сожалению.
— Это сенсация.
— Нет, — возразил Стрелец. — Пока то, что я сказал, не попало на страницы газет, это обмен частными мнениями. А оно не попадет, так ведь?
Нойер подозвал официанта, попросил принести еще два кофе, вытащил из кармана легко узнаваемую пачку крепких французских сигарет Gitanes и с удовольствием закурил.
— На этой неделе еще не было таких хороших новостей, — довольно произнес он, выпустив облако сизого дыма.
— Это для кого как, — философски ответил советник.
— Генсек недоволен?
— Рвет и мечет. Он в ярости.
— Ты ведь не просто так мне говоришь об этом? — Нойер прищурился, глядя на друга сквозь табачную дымку.
— Не просто, — усмехнулся дипломат. — Нам, нашей стране, Брежневу нужна поддержка в прессе… — Стрелец не стал ходить вокруг да около. Да и не тот Нойер был человек, чтобы водить с ним хороводы.
— Но ты же понимаешь…
— Я не прошу у тебя ничего по поводу «гуманитарной корзины». С моей стороны это было бы не только глупо, но и неразумно, — негромко уточнил Стрелец. — Это было бы неуважением к тебе, а я слишком ценю наши отношения.
— Взаимно, — сдержанно ответил Нойер. — Тогда чем именно я могу помочь… Леониду Ильичу?
— Хотелось бы, чтобы немецкие СМИ высоко оценили мирные инициативы СССР, — произнес Стрелец.
— В этом вопросе я против совести не пойду, — рассмеялся журналист. — Советские мирные инициативы — это важнейшее, если не самое важное послевоенное событие мирового масштаба. Можешь на меня рассчитывать.