Страница 17 из 18
Теперь, откинувшись на подушки в тяжелой великогерцогской карете, Маргарита, казалось бы, может перевести дух, но мешает пыль, что клубится над разбитыми дорогами под палящим солнцем. Лгут те, кто называет Тоскану садом – эти земли дикие и неухоженные; редкие деревья на каменистых склонах – сосны, лавры, мрачные кипарисы, колючие акации – дают лишь скупую короткую тень. Ручьи пересохли, зато топей, рассадников малярии, хоть отбавляй. В Пизе, посреди выжженной желтой равнины, стоят полуразрушенные строения, призраки былых времен. А потом вдруг – пышные дворцы с сотнями окон. До Флоренции уже недалеко, но кортеж едет с частыми остановками, в каждом из дворцов приготовлены апартаменты для принцессы. Ночи стоят невыносимо жаркие, в высоких залах, обставленных со сдержанной торжественностью, нечем дышать. Маргариту не покидает навязчивая мысль, что такой климат ее убьет. Каждая остановка вызывает один и тот же тревожный трепет: увидит ли она наконец Козимо, который не умер, но так и не появился? Подобное, отнюдь не рыцарское, промедление – это равнодушие или презрение? Маргарита кипит от досады и думает, как лучше его унизить. «Il n'est pas là»[46], – шепчет мадам д'Ангулем, наклоняясь к окошку всякий раз, когда карету останавливают почетные депутации, приветствующие невесту и подносящие дары.
Она угадывает нетерпение Маргариты и видит в этом добрый знак: принц поступил правильно, заставив себя ждать, этим девушкам знатного рода не помешает хороший урок.
Эмполи, разросшийся борго[47], пролетают галопом, аплодисменты жнецов теряются в полях, сегодняшнюю ночь они проведут в Амброджане, первой из великогерцогских вилл. Время к закату, уставшая и скучающая Маргарита дремлет в карете, когда лошади сбавляют шаг. Ничто не предвещает, что эта остановка будет отличаться от прежних, как вдруг мадам д'Ангулем взволнованно шепчет: «Il est là»[48]. И действительно, стоит лишь бросить взгляд на фасад, вдоль которого выстроились плотные ряды швейцарских гвардейцев в парадной форме, чтобы понять: тот молодой, полноватый синьор, стоящий в окружении толпы придворных, – он, наследник Тосканы. Одет, к несчастью, в черное, грудь украшена желтой лентой – именно желтый принцесса Орлеанская терпеть не может. Принц не делает ни шага навстречу. Ждет.
Объятия, которые мадам д'Ангулем считала само собой разумеющейся прелюдией к будущим супружеским нежностям, не состоялись: лишь когда невеста, проходя между двумя шеренгами гвардейцев, приближается ко входу, великий принц выходит вперед, протягивает правую руку, касается левой руки невесты и приподнимает ее. Так они стоят молча целую минуту, затем, все еще касаясь друг друга кончиками пальцев, переступают порог виллы, возглавляя процессию. В переполненном зале под звуки фанфар и радостные возгласы их руки разъединяются, и Маргариту провожают к ее небольшому трону, чуть ниже того, что предназначен для мужа. Это все, что успевает увидеть мадам д'Ангулем, которую в суматохе оттесняют от ее подопечной. Нет, такого беспорядочного приема она не ожидала, и теперь ей приходится пустить в ход весь свой такт, чтобы деликатно намекнуть придворным: ее место в первом ряду. Пробравшись туда с самой любезной улыбкой – пусть эти грубияны берут пример, – она склоняется в глубочайшем реверансе.
– Не пожелает ли ее светлейшее высочество отдохнуть перед обедом?
Так Козимо остается один под своим балдахином больше чем на час.
За обедом невеста не притрагивается к еде, лишь пьет из больших бокалов воду, подкрашенную вином, изредка произносит слова, и всегда на французском. Напротив, по другую сторону стола, Козимо хмур, но ест с аппетитом, шумно всасывает сорбеты. Французские кавалеры и фрейлины перешептываются: это не пир, а поминки. Кто же подаст невесте брачную рубашку? Осведомленная мадам д'Ангулем сообщает: решено, что этой ночью супруги не будут спать вместе. Брак будет окончательно закреплен в столице. К тому же принц еще не до конца поправился, есть опасность заражения. Придворные перешептываются, хихикают, прикрывая рот рукой: бедняжка мадемуазель Орлеанская приговорена к карантину. Медичи – Маттиас, герцогиня Пармская – и их свита пребывают в скверном настроении, разговор не клеится, единственная тема – завтрашняя встреча в Синье, неподалеку от Флоренции, где великий герцог увидится со своей невесткой. Вдруг Маргарита отодвигает стул и, пренебрегая церемониалом, встает – легкий поклон великому принцу и присутствующим – и уходит. В величайшем смущении мадам д'Ангулем спешит за ней следом.
«Она захотела, – как позже будет рассказывать лучшей подруге мадам д'Ангулем, вспоминая тосканское приключение, – надеть свою брачную рубашку дивной красоты, с кружевами и вышивкой. На мои возражения, что вещь утратит свежесть, прежде чем исполнит свое предназначение, она лишь лукаво взглянула на меня, ничего не ответила, распустила волосы и с самодовольной улыбкой принялась их расчесывать. Сначала я решила, что это просто каприз, что-то вроде репетиции брачной ночи. Право, мне казалось, будто я присутствую при туалете Орианы, ожидающей своего Амадиса, и что Маргарита играет роль. Но постепенно ее движения становились все более томными, создавали волнующую иллюзию. Будто за ее спиной стоял влюбленный, которого видела она одна, она откидывалась назад, шептала невнятные слова, приоткрывала губы, будто отвечая на поцелуй. Дошло до того, что, поднявшись от зеркала, она двигалась так, словно кто-то бережно поддерживал ее, вел к постели и укладывал. Я слышала, как, уже лежа, она прошептала: «Charles, mon amour…»[49] Тогда я поняла, какой святотатственный обряд она совершила.