Страница 5 из 11
Когда после недель изнурительных репетиций наконец все было готово, Женская благотворительная лига удостоилось чести представить своего «Гамлета» в Бар-Харборе. Было запланировано два показа. Арендовать театр «Казино» больше, чем на пару вечеров, оказалось накладно – слишком уж он был востребован.
Во время премьеры Мадлен буквально трясло от переживаний, однако теперь волнение отступило. Она ощущала себя эфемерным созданием, пропитанным музыкой и поэзией, сотканным из сияния софитов, благоухания цветов и жирного грима. Каблуки новых туфель так легко порхали над сценой, что порой ей казалось, будто она парит в воздухе.
В темноте, за светом рампы, под потушенными витражными люстрами затаилось притихшее, многоголовое существо – публика. Если не считать приглушенного покашливания и едва заметного блеска бриллиантов, оно оставалось невидимым и неслышимым. Словно его и не было вовсе… Пока не раздавались аплодисменты, естественно.
И вдруг…
На очередном пируэте («Ведь ты меня, пока не смял, Хотел женой назвать!» Он отвечает: «И было б так, срази нас враг…»[3]) Мадлен увидела его. Удивительно, как она не заметила его раньше! Демон или призрак не смогли бы материализоваться из тени так внезапно. Полковник Астор сидел в первом ряду, сложив руки на колени, и смотрел на нее, не отрывая взгляда. В отблеске софитов его черты казались резкими и драматичными.
Ноги перестали ее слушаться. Мадлен споткнулась. Застыла на месте. Оглянулась в растерянности в повисшей тишине. И поняла, что остальные артисты смотрят на нее выжидающе.
Должно быть, теперь ее реплика. В голове все плыло. Она беспомощно еще раз обвела сцену взглядом. Кровь шумела в ушах.
В зале кто-то кашлянул. Один раз. Другой…
Дороти Крэмп, которая грозилась выйти из лиги, когда узнала, что роль Офелии отдали не ей, хмуро взглянула на Мадлен из-под жестяной короны короля Клавдия и повторила, словно сплевывая каждое слово:
Морок рассеялся. Мадлен вспомнила про свои безумные песни и танцы. Вспомнила, что надо делать. Произнесла реплику и унеслась со сцены в вихре лепестков и листьев. И до конца пьесы все свободное время торчала в правой кулисе, подглядывая за полковником сквозь щелочку в занавесе.
После поклона, сопровождавшегося овациями и летящими на сцену букетами, вся труппа собралась за кулисами, чтобы с восторгом обсудить свой успех. Стройные девушки в париках и брюках сновали туда-сюда, уворачиваясь от грозящих рухнуть на них куч реквизита, освобождались от деревянных мечей и объемных курток, обнимались, целовались и говорили друг другу, как все прекрасно прошло, и как в следующем году они возьмутся за Мольера или Марло, и как весь мир будет им рукоплескать.
Мадлен случайно задела плечом Дороти и улыбнулась – немного виновато, но не без вызова. Та лишь молча отвернулась и отошла.
У задрапированного бархатом входа в зрительный зал возникла миссис Огден Миллс, дама настолько важная и внушительная, что могла позволить себе пренебречь правилами: Мадлен ни разу не видела ее без драгоценностей (хотя бы нескольких нитей жемчуга) даже днем. Среди радостной суматохи, царившей после спектакля, она своей холодной, неподвижной отстраненностью напоминала кладбищенскую статую, и даже восторженные дебютантки лиги, упивающиеся триумфом, не осмеливались к ней приблизиться.
– Мисс Форс, – провозгласила эта матрона и, приподняв брови, кивнула в сторону мужчины, стоявшего чуть позади нее. – Вы знакомы с полковником?
Вопрос, очевидно, был задан исключительно из вежливости. Мадлен еще даже не начала выходить в свет, и не было никаких причин, чтобы кто-то вроде Джона Джейкоба Астора IV раньше почтил ее своим вниманием.
За болтовней и сутолокой Мадлен не успела переодеться и привести себя в порядок. Косы растрепались, увядшие лепестки и листья сыпались под ноги, цветки ибериса скатывались по плечам, словно крошечные белые звезды. Она быстро, украдкой взглянула в прямоугольное зеркальце, прикрепленное к заднику декорации: лицо густо покрыто белилами, бледно-голубые глаза подведены сурьмой, щеки нарумянены, губы алеют, как кровь.
Полковник перехватил ее взгляд, чем окончательно вогнал в краску.
– Джек, – продолжала как ни в чем не бывало миссис Миллс, – хочу представить вам мисс Мадлен Форс, дочь Уильяма и Кэтрин Форс из Бруклина, а ныне из Манхэттена. Вы имели удовольствие видеть ее сегодня в роли Офелии. Мадлен, познакомься: полковник Джон Джейкоб Астор.
Мадлен пришлось протянуть руку. Он подхватил ее своей крепкой теплой ладонью.
– Приятно познакомиться, – едва слышно проговорила она.
– Очень приятно, – откликнулся он мягко.
У Мадлен все плыло перед глазами: она не могла разглядеть своего нового знакомого, несмотря на то что он стоял прямо перед ней. Она не видела, а, скорее, чувствовала его присутствие: теплое сияние загорелой кожи, искушенный изгиб губ – близость мужчины, который знает, чего хочет, и не боится своих желаний, ибо все, к чему бы он ни прикоснулся, и так уже принадлежит ему.
Мадлен вновь почувствовала себя тринадцатилетней девчонкой на каменистом пляже – как тогда, когда их взгляды впервые встретились и он улыбнулся ей. Ей одной…
За ее левым плечом что-то вспыхнуло и тут же погасло. Она не стала оборачиваться.
– Вы были великолепны, – проговорил полковник, отпуская ее руку.
Ладонь покалывало. Она еле сдержалась, чтобы не провести ею о платье.
– Боюсь, недостаточно.
– Вы слишком к себе строги, – сказал он и, кивнув миссис Миллс, отошел. Его поглотил людской водоворот.
Светская дама бросила на Мадлен многозначительный взгляд; девушка натянуто улыбнулась, пробормотала слова благодарности и с облегчением вернулась к толпе приятельниц.
Лишь много позже – несколько часов спустя, лежа без сна в постели и наблюдая в окно за посеребренными луной облаками, Мадлен вдруг осознала, что всполох света у нее за спиной был, вероятнее всего, магниевой фотовспышкой. А значит, момент, когда полковник Астор впервые взял ее за руку, стал достоянием светской хроники.